Мои сны не отличаются разнообразием. Одно и то же, каждую ночь одно и то же. Я устал, я больше не могу… так. Я хотел бы опять научиться смеяться, как Шульц из сна. Но не могу. Потому что Шульц – это я. А Петера, у которого сводило скулы, убили. На Титании. Свои. Однажды он заставил себя опустить автомат. «Свои» – эвфемизм, попытка уйти от ответственности, взбрыки подсознания. Это сделал я, сержант Иоганн Эйльхард Шульц.
За окном рассветает, в сером тумане видны корявые и узловатые ветви кленов. Листьев на них нет: клены давно засохли. Они мертвы, как и я. Просто сохраняют видимость. Из приотворенной форточки веет прохладой, и так же холодна рукоять именного пистолета в ладони.
Я давно хочу сделать это, но всякий раз мне не хватает ускользающе малой, крохотной части того, что называют решимостью. Не хватает изо дня в день. Может быть, в этот раз?
Как просто, ужасающе просто было убивать других. Как трудно убить себя.
Пересилить… Ну же!
Я смотрю на черный зрачок дула, ребристого дула именного пистолета, врученного за особые заслуги на Дейдре. «Особые заслуги» – тоже эвфемизм, за ним скрываются тысячи и тысячи погибших. Расстрелянных, взорванных, сожженных. Начиная с Вольханы, в ход пошли ядовитые газы и бактериологическое оружие.
Нас учили лишь убивать.
Ствол пахнет гарью: гарь не выветривается, она осталась. Ствол покрыт липким и тонким слоем смазки: право на именное оружие – это не право на его ношение и использование. Только на хранение. По определенным законом правилам.
Могу я нарушить закон? Могу, черт побери, сделать это в собственном доме, где меня никто не видит?! Можете не отвечать.