Гадать, как такое вышло, поздно и по большому счету незачем – пронесет, пусть начальство разбирается. Чарльз встал в стременах и уперся сжатыми кулаками во взмыленную конскую шею. Сейчас главным было подчинить понесшую тварь и добраться до Савиньяка. Раньше убийц добраться!

3

Сэль разбирала ленты и украшения, а Мэллит смотрела, как подруга морщит лоб, и пыталась унять растущую тревогу. Роскошная уложила бы Селину в постель и заставила выпить целебный отвар, но гоганни не умела говорить громко и властно. Правда, когда потребовалось войти к Проэмперадору, она сумела настоять… Воины и помощники ее послушали, а первородный не отверг, хотя гоганни ждала именно этого. Люди боятся змей, но когда змея мертва, палку, размозжившую гадине голову, ломают и выбрасывают. Отважная Каэлли отсекла руку убийце и тем спасла любимого, но была им изгнана, ведь прекрасный Гариоль отдавал свое сердце певчей птичке, а не сторожевой собаке. В ночь звездного окна Мэллит рассказала об этом, и маршал Ли назвал Гариоля сусликом. «Песнь о неблагодарном суслике не может быть прекрасной, – сказал он, – и сам суслик не может. Что стало с Каэлли?» Об этом Кубьерта молчала, и непостижимый решил по-своему.

– Кубьерта молчит, потому что Каэлли ушла. От ничтожества можно только уйти, оно опасней несущего лихорадку комара и неприятней исполненного погибших мух варенья. Баронесса, у вас прелестные губы, мне хочется их целовать и не хочется слушать о неблагодарных и неумных.

Велевший называть себя по имени замолчал, и Мэллит поняла, что смеется, позабыв страх и больше не веря в дурное. Теперь она вновь боялась, и страшней всего была мысль о погасших звездах…

– Вот, – Селина протягивала черную ленту и золотую каменную слезу. – Бархатку – на шею, а волосы уберешь в сетку, только не полностью… Нет, лучше я!

Мэллит послушно села у зеркала; подруга встала сзади, ее пальцы были горячи от болезни. Нужно устроить так, чтобы они легли спать в одной комнате, тогда завтра Сэль останется в постели, ведь дверь будет заперта, а окно давно замазали. Проэмперадор был далеко, и все же гоганни каждый вечер зажигала свечу и ставила на подоконник. Огонек обретал в черном стекле двойника – это свеча делила свое сердце с ночью.

– О чем ты думаешь? – спросила подруга, высвобождая из-под сетки одинокую прядь.