– Мы терпим, – алат засмеялся и подкрутил усы, Ариго это делал иначе. – Так терпим, что руку на рукояти сабли сводит. Полюбуешься на моих?

– А зачем бы я тогда приехал?

– Э! За тюрегвизе, конечно. Мы-то согреемся, а тебе стоять!

– Давай, – подмигнул Савиньяк. Фляга возникла немедленно. Ритуальный глоток – и рысцой вдоль уже построившегося первого, самого заслуженного эскадрона. Совсем уж молодых лиц мало, все больше зрелые мужи; то и дело мелькают медвежьи шкуры – знак особых заслуг владельца. Алат помнит, как и Бергмарк, помнит и не расстается с оружием даже во сне. Потертые ножны твердят об отцовских и дедовских подвигах, длинные пики, от которых давным-давно отказались конники как Талига, так и его врагов, торчат над шеренгами густым частоколом, красно-желтые флажки обвивают древки – безветрие…

– Скажешь, старина рыцарская, ушедшая, – Гашпар убирает заветную флягу до вечера, – но ведь если правильно пустить в ход?

– О да, – хотя верней было бы сказать «О, та!» и добавить «Пфе!». – Прапрадедовский шестопер разбивает вражьи головы просто отлично.

– Шестоперы – это к пиву.

Одна из лошадей, мотнув головой, на мощном выдохе обдает товарок паром из ноздрей. Морозно и ясно, самое то для конной атаки.

– Поздороваешься?

– С кем?

– Да хоть бы и с Коломаном, – Гашпар кивком указывает на крайнего в шеренге, чернобрового и, судя по выбившейся из-под шлема пряди, седого. – Альберту крепко повезло, что он тут, но не повезло, что его братья в Алати.

Осадить Грато, хохотнуть, как же без этого!

– С праздником, витязь! Радуйся.

– Не выходит радоваться, господарь, – жалуется Коломан, – кончар чешется. Когда?

– Скоро. Готовьтесь.

– Как это, – возмущается витязь, – чтобы мы да не были готовы?

– И до ночи сможем прождать, – подхватывает сосед, краснощекий и белозубый, – но не хотим…

– Лучше, конечно, пораньше.

– «Вороные» железом звенеть начнут, нам завидно будет…

– Если и будет, то недолго. Живите!