— Хватит светить в глаза лампой! — устало бросил Кэно, когда Вайнер, наконец, оставил в покое его зубы.

— Придется терпеть, — заявил немец. — Это же в твоих интересах.

Врач достал несколько пробирок с каким-то раствором, спирт, перевязочный материал и тонкое лезвие для скальпеля.

— Можешь повернуться спиной? — попросил он.

Кэно сел к нему вполоборота, электрический свет бросил холодные блики на черно-красную чешую и костные шипы. Вайнер срезал скальпелем несколько образцов чешуи и спилил кончик одного шипа. Наложив повязки, он поместил образцы в пробирки с раствором. Кэно злостно зыркнул на него, продолжая рычать от боли.

— Мне еще нужно взять кровь, — деловито сообщил Генрих, доставая шприц.

Анархист расслабленно сел на диване, взявшись правой рукой за массивную металлическую пряжку ремня брюк, а левую протянул Генриху. Тот с огромным усилием, наконец, вколол иглу в вену между чешуей и взял анализ крови.

— Что ты на меня пялишься, как баран на новые ворота? — недовольно пробурчал Кэно себе под нос, чувствуя на себе навязчивый взгляд Вайнера. — Я человек. На восемьдесят процентов еще человек.

— Человек… Конечно… — согласно закивал немец. — Человек… Только вот процент придется уточнить.

В ответ «черный дракон» только рыкнул на него, угрожающе показывая клыки, и ушел к себе в комнату.

— Процент ему надо уточнить! — разозлено бормотал он. — Умник! Пялится на меня, как на змею в террариуме — разрывается между страхом и интересом, мля! Хоть бы обезболил, сволочь, — спина до сих пор болит! Да еще и жрать хочется — не могу.

Он с надеждой бросил взгляд на подоконник — там его вновь ожидала тарелка с еще горячим мясом. За несколько минут он съел все, вдоволь насытившись. Но боль не дала Кэно расслабиться. Спина начала ныть так, будто кто-то выдирал ему лопатки и завязывал на узел хребет. Таблеток не осталось — приходилось терпеть. Заснуть он смог не скоро, да и спал ужасно — слышал сквозь сон каждый шорох, улавливал биение собственного сердца, не мог не думать о боли в спине. Чтобы как-то отвлечься, террорист начал слушать скрип старого дерева. Что-то особенное есть в этой жалостной музыке — она настораживает. Какую-то тоску и грусть навевает воющий плач старых деревьев. Их глухой, болезненный скрип заставляет думать, что все не вечно, особенно когда за окном осень. Осень — это живописная сметь. Ничто не бывает вечным. Об этом и стонет в своей горькой заунывной песне мертвый тополь за окном.

Кэно показалось, что так он провел несколько часов — просто лежал с закрытыми глазами, но не погружался в сон. Потом задремал, но боль не покидала ни на секунду — спина словно лежала на раскаленных углях. И так всю ночь.