Офицер-политработник опять съежился, отворачивая лицо от Леманако. Из глаз его потекли слезы.

– Все лучше, чем простое рукоприкладство, – заметил один из сержантов, спокойно наблюдая за Ламоном. – Помнишь Пибуна и еще этого, как его звали… Маленький засранец с вечно грязной рожей…

– Портильо, – безразлично напомнил я.

– Точно, Портильо. Ни разу не мог понять, действительно ли его отметелили или он придуривается. Теперь же – никаких проблем. Говорят, им бывает стыдно. Нет. Врежешь такому уроду разъем – и остается показать, куда его втыкать. Остальное он сделает сам. Ну и потом, стоит это отобрать… Работает как лампа Аладдина. Как-то раз наш старик Ламон лишился ногтей, пытаясь добраться до кабелей, заблокированных в походной укладке.

– Почему не оставить его в покое? – с волнением в голосе произнесла Таня Вордени. – Неужели не ясно: человек окончательно сломан.

Леманако удивленно посмотрел на археолога.

– Что? Гражданское лицо? – спросил Тони, оборачиваясь ко мне. Я кивнул:

– Почти. Она… гм-м… в командировке.

– Что ж, иногда это полезно.

Когда мы приблизились, Карера почти закончил свой брифинг, а его окружение мало-помалу рассредоточилось. Обращаясь к Леманако, он кивнул:

– Спасибо, сержант. Как я заметил, Ламон уже поделился с тобой своим горем?

Сержант оскалился чисто по-волчьи.

– Нет ничего, что могло бы его радовать, сэр. Возможно, нуждается в нашей заботе…

– Стоит задуматься, сержант.

– Так точно, сэр.

– Тем не менее приступим.

И Карера сосредоточил все внимание на моей персоне.

– Лейтенант Ковач, есть несколько…

– Минуточку, командир.

Голос Хэнда прозвучал вполне спокойно и даже гладко. Карера замер.