Палыч не только скопировал прибор, но и усовершенствовал его. Теперь Прививатель как дарил бесконечную жизнь, так и лишал ее, действуя вирусным методом, внедряясь в тело подопытного и разрушая его изнутри. Более того, вирус передавался дальше самостоятельно, заражая все новых и новых индивидуумов.

Тот «укус комара» был не случаен, да и не укус это был вовсе. Степан стрельнул в Орафикса прямо сквозь карман из Прививателя, включенного в обратном режиме. И теперь инфицированный пришелец понес смерть в свои миры, сам того не ведая.

А все почему? Потому что как вы к нам, так и мы в ответ. Винить тут некого. Степан сообразил, что пришельцев подвела выборка кандидатов в отряд – сплошь русские. Попадись им американцы или толерантные европейцы – глядишь, для инопланетной нечисти все бы обошлось – перебили бы группу, тем бы и кончилось. А русские – нет, мы не прощаем врагов и мстим за смерть друзей.

Русские долго запрягают, а потом бывает вовсе никуда не едут… но не в этом случае.

Скрепы, понимаешь, которые и не скрепы вовсе, а черта национального характера.

Ведь, что бы ни говорил Орафикс, главное качество человека – не взаимовыручка и самопожертвование. И даже не внутреннее чувство собственной правоты.

То, что испокон веков двигает человечество вперед, каждый раз раздвигая горизонты, помогая выжить, приспособиться, чтобы после отомстить врагам за все обиды и унижения, – это случайность, помноженная на возможность, или, другими словами, везение в квадрате.

И Степан вовсе не собирался упустить свой счастливый случай.

Майк Гелприн, Наталья Анискова Ищи меня

Майк Гелприн,

Наталья Анискова

Ищи меня

Возможно, мы умирали в Лондоне от чумы. Возможно, обороняли от ирокезов форт на берегу озера Делавэр. Или несли по улицам Парижа камни из стен Бастилии. Очень даже возможно. Я ведь тоже не всё знаю.

1. 1918-й

Ветер пел свою заунывную песню, бросал изредка в стекло пригоршни снежной крупы. Свеча медленно оплывала на столе. Огонек вздрагивал, и по стенам комнаты метались тени.

Зина теснее прижалась к Алексу и натянула повыше одеяло.

– Замерзла, родная?

– Немного.

Холодной и голодной выдалась зима восемнадцатого года, и немудрено было замерзнуть в нетопленом Петрограде. С домов по приказу новой власти содрали вывески, и на месте огромных золоченых кренделей над булочными, ножниц над портняжными мастерскими, рогов изобилия над бакалейными лавками зияли грязные некрашеные пятна. С прилавков давно исчез хлеб, вернее, осталось два его сорта: «опилки» – рассыпающийся, с твердыми остьями – и «глина» – темный, мокрый, с прозеленью. Топили только в общественных зданиях и комитетах. В квартирах же поселились печки-буржуйки, которым скармливали мебель, подшивки журналов, книги. По улицам ходили матросы в пулеметных лентах, с бешеными глазами. Новая власть изымала излишки: комнат, ценностей, одежды и обуви. Казалось, город полнится неутолимой тоскою и злобой.