Двигая внутри женщины пальцами, немилосердно терзая ее, заставляя кричать и извиваться, Вайенс испытывал, пожалуй, большее удовольствие, чем от простого акта. Женщина крутилась, как угорь на сковороде, стараясь вырваться, избавиться от этих движущихся резкими глубокими толчками внутри нее пальцев, но Вайенс не давал ей такой возможности. Она попыталась сжать бедра, и все-таки вытолкнула его руку, но это только еще больше разозлило его. Со всего размаха он ударил ее по ягодице, оставив алый след, и рывком поставил на колени, все так же пригибая ее голову к полу. Женщина униженно рыдала, но все же еще пыталась сопротивляться. Тогда он еще раз ударил ее по обнаженному телу, и еще, и еще, каждым ударом вызывая у нее крики боли. Подождав, пока она перестанет корчиться, он снова поставил ее на колени, одним резким движением заставив ее раздвинуть перед ним бедра.

— Или ты сейчас успокоишься, — прошипел он, пристраиваясь между ее ногами сзади и ощупывая рукой дрожащее тело, — или я сверну тебе шею. Не мешай мне получать удовольствие.

Вайенсу казалось, что он возбужден настолько, что кончит через пару движений, и поэтому он немного подождал, остывая. Его руки продолжали терзать стонущую женщину, проникая в нее и наверняка причиняя ей травмы.

Возбуждение не проходило, и сил терпеть больше не было. Поэтому он схватил ее за бедра и вошел одним движением, причиняя боль и ей, и себе, вогнав перенапрягшуюся головку в жаркую узкую глубину.

Но эта боль была ничто в сравнении с чувством обладания, которое он испытал при этом.

Женщина завыла, когда он начал двигаться в ней сильными грубыми толчками, удерживая ее голову за волосы, и он, чтобы заставить ее кричать еще сильнее, хлестал ее по обнаженному телу.

Он не помнил, как все окончилось.

Кажется, от накрывшего его с головой удовольствия он кричал не меньше, чем она от боли, и его руки царапали, рвали кожу на ее извивающейся спине.

Когда он пришел в себя, было тихо.

Обнаженная истерзанная женщина в остатках форменной куртки без сознания лежала на полу.

Вайенс с трудом поднялся на ноги; ощущение опустошения и в то же время бесконечной власти и удовлетворения лишили его желания двигаться, говорить, вообще делать что-либо.

Страсть, к которой так неистово взывали ситхи, и которая пришла в момент, когда он был простым человеком, овладела им и выжгла его дотла, не покорясь ему. Вместо того, чтобы наполнить его силой, она высосала его досуха, и он понимал, что после этого внезапного приступа он еще не скоро сможет что-то захотеть.

— Вставай, — произнес он, носком сапога тыча в бок лежащей женщине. Он неторопливо приводил в порядок свою одежду, но движения его были неторопливы не потому, что он испытывал к истерзанной женщине презрение, и всячески пытался его продемонстрировать, а потому что у него даже на это нехитрое действие не осталось сил.