Склонившись над сыном, Вейдер провел по его щеке пальцами, обтянутыми черной кожей перчатки, и его Сила потекла по его механической конечности, поддерживая Люка.

Странно, подумал Вейдер, глядя, как бледное лицо Люка немного порозовело.

Когда-то так сделал Палпатин, поддерживая жизнь в нем самом. Обгоревший Энакин Скайуокер цеплялся за угасающую жизнь, и Палпатин протянул ему руку, помог удержаться.

И вот сегодня тот, кого он удержал над пропастью, лишил Палпатина последнего шанса на эту самую жизнь… Интересно, почему эта мысль не посетила его там, в пустыне, когда Палпатин явился убить его со своим новым учеником? Почему тогда не было ни колебаний, ни тени сомнений?

И почему именно сейчас его настигло это странное чувство, вкус которого он давно позабыл, и которое зовется раскаянием?

Почему именно сейчас, когда он помогает сыну, память его подсказала о Палпатине?

Ведь не станет же сын, подобно самому Вейдеру, желать смерти своему спасителю?

Что за чушь.

Вейдер покачал головой; нет, конечно, не перед Палпатином он чувствует вину. Палпатина он убил бы и еще тысячу раз безо всякого сожаления.

Вейдер сожалел о гибнущей Империи.

Он, именно он создал ее таковой, каковой она была на данный момент, раз за разом покоряя все новые и новые миры.

Он собрал ее по крупинке, отвоевывая у Космоса планету за планетой, он связал эти планеты транспортными артериями, нанизал их, как бусины на нитку.

А сегодня он сам разорвал эту нить. И скоро, одна за другой, планеты начнут скатываться с этой нити обратно в пустоту Космоса, и достанутся тому, кто первый подхватит, кто первый подставит руку под эти падающие бусины. Ведь больше нет железной руки, которая заставила бы их держаться вместе.

Вернись Вейдер, скинь он Палпатина и займи его место в Империи, и все было бы иначе. Он не стал бы прятаться, как крыса, по отдаленным планетам. У него достало бы сил, чтобы подчинить себе армию, и он сразился бы с Альянсом, и, вероятно, сохранил бы Империю в том виде, в каком оставил ее, но…

Но он не сделал этого. Вместо того он позволил все разрушить.

…и эти бусины соскальзывают с разорванной нити, и одна за другой скатываются в темноту и теряются…

Наверное, не раскаяние он испытывал; нет, конечно.

Это была горечь, горечь потери.

Он чувствовал, как рушится все, чему он посвятил всю свою жизнь, и совершенно непонятно, что придет на смену той системе, тому порядку, что приходит на смену прежней Империи. И в этой новой империи какое место займет он? Этого не знал никто, и никто не мог сказать ему этого наверняка.