Дарт София вернула ей то, что кода-то украла.

* * *

Дарт Акс с перебитым позвоночником не смог бы даже ползти, но на его счастье, Дарт Фрес не удосужился даже поинтересоваться тем, что его тело скреплял искусственный позвоночник с кибернетическими нервами. Силой Дарт Акс заставил действовать свои импланты, и этот металлический столб, лишь чудом не перерубленный Дартом Фресом, поднял ничего не чувствующее тело из песка, и ситх, словно зомби, переставляя мёртвые ноги, дошел до оставленного в пустыне истребителя.

Управлять им Акс уже не мог; Сила испарялась, истончалась, и приходила боль, а вместе с ней подступала и смерть. Мужчина кулем свалился в кресло пилота и кое-как включил автопилот.

К боли так легко привыкаешь: тело терпит ущерб, и кажется, что операционный стол со вспыхнувшими над лицом лампами — это самое желанное место в мире, а руки, тормошащие, раздергивающие по клочкам сковывающую воедино его разбитое тело броню — это ласковые волны, несущие его лодочку по мягким волнам, и наливающее его поясницу тепло — это не рвущая нервы боль, а всего лишь солнечный луч, оставивший на коже красное пятно ожога.

Так же Вейдер когда-то опускался на стол перед суетящимися врачами, и кто знает, какая прекрасная картина рождалась перед его умирающими глазами?

— Я не слышу! Громче!

Сквозь качку, сквозь морящее солнечное тепло и духоту, сквозь опьяняющую усталость прорывается голос Императора, и тогда приходит боль, и Вайенс понимает, что из его растрескавшихся губ вместе с пузырями крови и горячим дыханием выползает каша из бессвязных бредовых слов. Он пытался воедино связать красное и горячее, одолевающее его мозг, но от усилий снова проваливался в небытие, наполненное жаром и морскими звуками, надоедливыми криками птиц, и Палпатин склонялся к самому его рту, стараясь разобрать бред раненого ученика.

— Я не слышу тебя! Что ты говоришь? Что с Дарт Софией?

Качка прошла; и солнечный ожог тоже исчез, оставив ломящую боль в районе поясницы. Врачи продлили металлического червя, жуткую хромированную многоножку, до самого копчика, и заменили пару выжженных сайбером Фреса позвонков.

Не раскрывая глаз, Вайенс сел, привыкая к новым ощущениям в теле. Теперь он чувствовал себя совершенно мертвым: то, что он мог дышать, и что сердце его билось, ничего не значило. Его ноги повиновались ему, но совершенно не чувствовали боли — как и всё ниже пояса…

Фрес уничтожил Вайенса.

— Что с Дарт Софией?! — кричал Палпатин, но Вайенс наблюдал за его истерикой словно сквозь толстое стекло, как в замедленной съемке.