При неярком свете доморощенного горняцкого светильника, сымпровизированного Мышом из футбольного шлема и двух ручных фонариков, Винслоу заметил нечто, напоминающее прогнившую древесину, и кусок метала, когда-то бывшего чугуном.

— Туда, — прошептал Мышь, протискиваясь в трещину и проползая по грязному проходу.

Состроив гримасу, Винслоу последовал за ним, в то время как Кьюллен подсвечивал им сзади другим фонарем. Впереди, если судить по идущему оттуда эху, было какое-то помещение. Сдвоенный луч от лампы Мыша падал то на деревянные поверхности, то на залежи песка, то на паутину; в воздухе стоял сильный запах соли, ржавчины и затхлой гнили.

Наконец они смогли выпрямиться, протиснувшись через недавно прорубленное в чем-то похожем на древнюю деревянную стену отверстие, и спрыгнули на три или четыре фута вниз, на наклонный пол какого-то помещения.

— Мышь, что это такое?

Мышь улыбнулся и развел руками в стороны, сияя от восторга открытия.

— Нашел это, — гордо произнес он, и его голос отразился от темных балок вверху, почти невидимых в темноте.

Пол комнаты был наклонен под углом градусов в пятнадцать, вполне достаточно, чтобы за долгие годы вся мебель в этой комнатке — стол, два грубых стула и шкаф — собрались в почти бесформенную груду у одной из стен. На ржавой металлической цепи висела грубой работы лампа, тень от нее металась по стенам. Все в комнате было покрыто плесенью, даже беловатая паутина, клочьями свешивавшаяся с балок наверху; а у их ног сквозь дощатый настил пола проступали вода и грязь. Когда свет от факела Кьюллена упал на обломки мебели, в их темной массе блеснуло что-то металлическое.

— Эге… — Он разгреб гнилую древесину, думая, что там может быть другая серебряная чаша или золотая пластина, но обнаружил нечто другое. — Меч! — Он взмахнул им в воздухе, на его тонком лице, покрытом морщинами, проступило что-то мальчишеское. — Древняя абордажная сабля… да, друзья!

— Это затонувший корабль! — Винслоу поднял повыше свой фонарь, пристально рассматривая прогнившие деревянные переборки, перекосившиеся, неоткрывающиеся обломки небольшой двери, иллюминатор, сквозь который можно было увидеть только суглинок этой части Нью-Йорка и темноту. И здесь стояла могильная тишина — даже грохот метро не пробивался сквозь толстый слой почвы. Привычного мелкого постукивания труб тоже не было слышно, даже голоса трех мужчин звучали приглушенно, словно и они были покрыты трехвековым слоем пыли и паутины.

Кьюллен опустил саблю и обвел помещение удивленным взглядом:

— Но как сюда мог попасть корабль?