Глядя вниз — туда, где он в последний раз видел Чубакку живым, Хан осознал, что здесь для него не будет ни покоя, ни даже передышки. Его мысли крутились вокруг почившего друга. В голове всплывали образы — но не каких-то событий, ибо события не казались важными. В основном он видел лицо вуки, слышал его узнаваемый рык, различал интонации голоса, взгляды, которые тот бросал на Хана, — часто непокорные, но всегда преисполненные уважения и искренней любви.

Хан оглянулся на пустующее кресло второго пилота, и мысленный взор нарисовал вполне живую картину: вот сидит его друг — такой осязаемый, что Соло на миг поверил, что это действительно так. Что вуки не мертв — просто потому, что Хан не может смириться с потерей.

Но нет, Чуи больше не было. Его уже не вернуть.

А образы продолжали сменять друг друга. Вот Чуи спешит вниз из орудийной башни; вот сбегает по трапу за Энакином на Корусанте после очередного сбоя репульсорных катушек; вот подбрасывает в воздух всех троих детей Хана одновременно — не так уж и давно и уже совсем не малышей. Просто чтобы доказать, что еще может.

Под приборной панелью второго пилота взгляд Хана упал на любимую Чубаккину кепку. Эту кепку Лея подарила своему мужу вскоре после рождения близнецов. На лицевой стороне было вышито: «Поздравляем, это ОБА!» Уж сколько раз Чуи воровал этот старый потрепанный головной убор и пытался напялить на свою мохнатую голову, растягивая тесемки!..

Хан потянулся и поднял кепку. Перевернув, увидел, что с внутренней стороны застряла пара рыжих волос вуки.

Воспоминания проносились в голове одно за другим, и все заканчивались одинаково — горьким осознанием того, что их больше не будет, что книга закрыта, что Чуи больше не оставит в кепке ни единого волоска.

Как и любому мужу и отцу, Хану было не чуждо стремление защитить, а потому мысли его плавно обратились к детям. За последние пару дней он не раз заставал их в слезах. Он видел, как их взгляды блуждают где-то далеко, и ему совсем не нужно было спрашивать, о чем они думают. Джейна и Джейсен переживали утрату более остро, чем младший брат, и поначалу это откровение его удивило, но вскоре он все понял.

Энакину было пятнадцать — крайне эгоистичный возраст. Мальчишка был слишком поглощен собственными переживаниями, чтобы осознать весь масштаб потери, и чувство вины за смерть Чуи никак не облегчало его душу. Близнецы уже успели переболеть этим эгоцентричным взглядом на вещи и теперь были куда более восприимчивы к состраданию. Хан лично поговорил с каждым из детей и постарался каждого успокоить стандартным набором клишированных фраз, которые слышит каждый подросток, когда умирает кто-то, кто ему дорог. Какими же пустыми казались ему сейчас его собственные слова!