– На перевороте имел обратную скорость, сорвал поток правого двигателя, работавшего на малом газу, затем, видимо, из-за перегрева топлива, образовался газовый пузырь в правом насосе. Запуститься не удалось. Противопожарная система сработала штатно. Дважды. Нужно систему перепуска от работающих насосов.

– Понял. Отлично сработано, Павел Петрович!

– А что это за выстрел был, товарищ Титов? – спросил Сталин.

– Это я за сверхзвук выскочил на пикировании.

– Как из пушки выстрелило! Ну, и как вам машина?

– Сыровато ещё, чуть помучаем, летать будет. Манёвренность отличная.

– Так ведь двигатель заглох!

– Мы её силком запихивали в тот режим, в котором это произошло. Это нештатные фигуры. Так никто не летает. Эти фигуры обычный лётчик выполнить не может. Но в воздухе всякое может случиться, поэтому мы сейчас отрабатываем всё. В том числе и те фигуры, которые выполнить на этой машине нельзя. Всё это пойдёт в наставления по этой машине.

– Вы освободились?

– Надо переодеться.

– Подъезжайте ко мне, я на даче.

Он попытался запретить мне летать. Я выслушал его, поджав губы, и полез в карман гимнастёрки. Там, завёрнутый в целлофан, у меня лежал Приказ Верховного Главнокомандующего N 1862 от 3 декабря 1943 года, запрещающий кому-либо запрещать мне летать.

– Вот, товарищ Сталин. Читайте!

Сталин взял у меня бумагу, пробежал глазами и захохотал:

– Ну и жук ты, Титов! Меня же моим же приказом укоротил! Павел, зачем тебе это надо? Пойми, ты уже на совершенно другой должности! На тебе море ответственности, куча обязанностей, а ты по небу гоняешь, да ещё такие опасные испытания проводишь.

– Товарищ Сталин, вы тогда в 43-м очень хорошо сказали: я дышу этим. Времени действительно мало. У машины есть штатный испытатель: генерал Стефановский, и два заводских. Летают в основном они. Я третий раз поднял эту машину.

– Необычный самолёт! Очень красивый.

– Хорошие машины всегда потрясающе красивы, товарищ Сталин.

– Сколько времени понадобится на доводку и испытания? Нас крепко поджимает время.