Даже странно вообразить, что от царства Высокой Теории Прививания до вселенной страстей человеческих всего-то несколько шагов и несколько десятков мгновений.

– Господи, – устало сказала она и положила подбородок на сцепленные до синевы пальцы, – какие же вы предсказуемые. Мне даже смеяться не хочется.

Это оказалось не страшным, а жутким. Каким-то запредельным ужасом повеяло от нее на Свордена Ферца, намертво приковав его к полу. Он хотел встать, он честно пытался подняться, но не мог превозмочь… нет, не слабости, а малодушия, отвращения, отторжения, ибо пока он стоял на коленях перед столом, созерцая комнату в стол непривычном ракурсе, в нем шевелилась слабая и, в общем-то, безумная надежда, что происходящее не более, но и не менее, чем соответствующая аберрация моральной перспективы. Раз вселенная анизотропна, то почему бы и человеческой душе не допустимо отторгнуть постулат изотропии? Мало ли что может привидится когда стоишь коленями в луже чужой крови!

– Она сошла с ума, – вынес вердикт огромный человек с пистолетом.

Хотелось бы верить. Очень хотелось бы верить. Какое же это счастье – объявить все сумасшествием! Деменцией. Шизофренией. Меланхолией. Самой черной из всех черных меланхолий.

– Я не сошла с ума, – спокойно возразила она с той самой интонацией, которая безоговорочно убеждает даже закоренелого скептика. – Все гораздо хуже. Гораздо, – подчеркнула она нелепо и столь одиноко прозвучавшее слово.

– В чем вы хотите раскаяться? – точно чудовищно тяжелые глыбы взгромоздил друг на друга огромный черный человек. Именно так и опустил последний вопросительный валун с выбитой зубилом надписью: “раскаяться”. Не признаться, не поведать, а раскаяться. В устах человека, только что совершившего казнь, это звучало особенно убедительно.

– В убийстве, – ответила она и потерла пальцем свою чертовски кокетливую родинку. – В чем же еще?

– Не слушайте ее, – прохрипел пересохшим горлом Сворден Ферц. – Она не ведает, что творит… говорит…

Она в некоторой тихой задумчивости ткнула в пустую ячейку взрывателя, наблюдая как черные, скользкие волоски зашевелились, попытались прилипнуть к человеческой плоти, но затем разочарованно разошлись, повяли.

– А к нему приставали, – вроде даже с толикой недоумения сказала она, внимательно осмотрев подушечку пальца. – Как пиявки. Крошечные, сорокатысячелетние пиявки… Подробности наших детских отношений, наверное, можно не повторять? – вдруг спросила она и презрительно показала подбородком на коленопреклоненного. Именно подбородком, как на нечто не достойное упоминания в приличном обществе, а если все же и приходится это самое упоминать, то лишь вот так – не указуя перстом, а обходясь, по возможности, маловразумительным телодвижением.