– Я в курсе, – буркнул огромный черный человек, продолжая сжимать пистолет, тем самым показывая – еще ничего не кончилось. – Они отвратительны.

– Забавны, – поправила она. – По сравнению с тем, что заставляли его делать вы, это всего лишь детские шалости. Синдром пубертатности, – она прыснула в ладошку. – Кстати, однажды он учудил такое…

– Увольте от ненужных подробностей, – устало сказал огромный черный человек.

– Ну почему же, ведь вы здесь только один такой… хм, осведомленный, – она потянулась через стол и похлопала Свордена Ферца по макушке, словно малолетнего негодника, подглядывающего в родительскую спальню. – Каково это – читать обстоятельные доклады личного врача подопечного подростка, юноши, молодого мужчины? А? Сколько раз, при каких условиях и кого при этом воображал? Или, например, о том, как за строптивость он полностью побрил свою подружку? Во всех местах, ха-ха-ха, такой забавник, – она не смеялась, лишь изобразив заливистый хохот с похожестью отправленного в утиль киберуборщика.

– Вы больны, – с неожиданным облегчением сказал огромный черный человек, будто расплывчатый диагноз позволял уместить столь нелепую и дикую ситуацию хоть в какие-то рамки понятного и допустимого. – Вам необходима квалифицированная медицинская помощь, – суконность выражения прикрывала видимостью озабоченности здоровьем ближнего своего абсолютное, можно даже сказать – беспредельное равнодушие к второстепенному фигуранту в общем-то успешно завершенного дела.

– Бросьте, вы… – произнесла она с презрением. – Мы ведь с вами почти родственники. А так же друзья, любовники, враги. Куда еще вы залезали своими холодными мослами? К нам в постель уж точно… Душу? Сердце? Какие еще винтики там не разглядели?! – она хлопнула ладонью по столу, изображая злость.

Однако Сворден Ферц не чувствовал в ней злости. Даже страха и отчаяния в ней больше не было. Ушли. Впитались в распухающую массу какого-то странного торжества с привкусом разочарования – мол, надо же, получилось… Где-то в глубине души не больно-то и хотелось. Точнее, было больно, но жила там еще и та пресловутая бабья жалость, которая мешает окончательно превратиться, уподобиться славным подругам Великой Одержимости… или Одержания?

– Я хочу признаться в убийстве, – сказала она, спрятала руки под стол, отчего огромный черный человечище все так же предупредительно каркнул, но она тут же вернула их на место, держа между пальцев дымящуюся сигаретку. Сунула ее в уголок рта, затянулась, выпустила белесую струйку другим уголком. – Точнее… точнее не в самом убийстве, конечно же, – показала пальчиком на плавающий в луже крови труп, – а в доведении до убийства… что ли, – добавила неуверенно.