— Тем более. До свидания.

— Чего?

Я показываю левую, до локтя закатанную руку.

— Ни о чем не говорит?

— Е-о! — икает один из дружков, меняясь в пятне лица.

Он ссыпается по ступенькам первым. Рослый соображает медленно.

— Он че, ассенизатор? — громко возмущается он, увлекаемый вниз вторым приятелем. — Или этот, проктолог?

— Участковый! — слышу я.

— Мент?

— Доктор! — объясняют рослому в одно ухо.

— Доктор-болевик! — орут в другое.

— Ой, мля! — паникует он.

Дом вздрагивает от топота.

— Ему и делать ничего не надо… — шуршит по стенам, несется по пролетам. — Тронешь его — и все, потом никто не поможет…

А Вадик не спит, я чувствую. Боль струится из-под двери, будто отравляющий газ. У нее желтый акварельный цвет, чуть размытый.

— Вадик.

Я жму кнопку. Жму долго, убежденный в том, что моему пациенту это скоро надоест. Где-то в глубине квартиры отчаянно свиристит звонок.

Щелк! Растрепанный, расхристанный Вадик с яичной скорлупой в нечесаных волосах распахивает дверь и перехватывает мою руку.

— Слышь…

Удар чужой болью похож на электрический разряд.