Ладно, нас ждут великие дела.

Я иду дальше. Лето. Жутко хочется обернуться. Ну вдруг, думается, вдруг. Это как во сне, который раз за разом приводит меня на крышу. Кажется, все еще можно изменить, достаточно крикнуть в худую мальчишескую спину: «Стой!» Я бегу по какому-то просмоленному покрытию, зима, должен быть снег, но здесь только черная липкая поверхность, она прихватывает подошвы и громким треском сопровождает каждый мой шаг. Я вязну, мне не хватает пяти, трех метров.

«Стой, сын!»

Слова — как ледяные кубики в горле. Не вытолкнуть. Максимка никогда не оборачивается. Не слышит. Всегда стоит спиной, джинсы, куртка, одна рука отставлена в сторону, другая…

Чайки они, чайки.

Были — и нет. Пропали с края. Иногда мне снятся лошади, но это все не то. Бегут куда-то, бегут, роняя хлопья слюны, с безумно вытаращенными глазами.

В подъезде пахнет кошками и известью.

Я вызываю лифт. Лифт приходит раскрашенный. Народное творчество, переплетающиеся буквы, ни черта не понять. Фонит слабо. На восьмом этаже галдят. Едва я появляюсь, оборачиваются — патлатые, прыщавые, с пьяными глазами. У каждого — по пивной бутылке в клешне.

Трое.

— Дядя, дядя, дай закурить!

— Не курю.

— Может, поможешь материально?

Один, самый рослый, подступает, двое других смотрят с интересом.

— Галеевские дружки? — спрашиваю я.

В наглых глазах проскакивает растерянность.

— Чего?

— Я говорю — Вадика Галеева дружки?

— Допустим.

— Можете быть свободны. Вадик сегодня не принимает. У него — сеанс.

— Спит он. Не открывает.