— Она не посылала меня.
— Нет?
— Я сама ищу ее.
Человек со шрамами какое-то время хранит молчание.
— Понятно, — наконец говорит он. — Это и есть «что-то», что ты любила и потеряла.
— Не что-то, а кто-то.
— И для этого нет музыки, верно?
— Твой рассказ еще не закончен. В его конце я надеюсь обрести начало своей истории. Каков второй путь? Как еще можно добраться до конца повествования?
Теперь они сидят рядом, их больше не разделяет стол, но они не смотрят друг на друга.
— Окончание, — произносит человек со шрамами. — История должна обладать определенными свойствами, и, только обретая их, она становится совершенной. Какой бы хорошей или плохой ни была история, получая все требуемые свойства, она начинает жить собственной жизнью. Что может изменить подобное достижение, кроме как потеря одного из этих свойств, после чего история станет чем-то меньшим? — Он кивает на футляр, который арфистка сбросила с плеча. Теперь он покоится у нее между коленей. — То, как ты играла в полдень… Ты не сможешь это повторить, не вспоминая этот день, не сравнивая с этим днем, и песня уже не будет звучать и вполовину так же хорошо на кончиках твоих пальцев, как здесь, на этой пыльной, тесной площади где-то в Закутке Иеговы. Ты и другие можете играть ее до тепловой смерти, но сегодня она обрела свое окончание. С этого момента все последующие мелодии будут лишь ее воспроизведением.
Вместо ответа она процитировала пословицу:
— «Мелодия долговечнее трелей птиц».
Волей-неволей ему пришлось закончить:
— «А слово долговечнее всех богатств мира».
— И что же это за слова, шаначи? Твоя история еще не совершенна.
— Что мать успела рассказать тебе? — спрашивает человек со шрамами. — Какой была
Но арфистка лишь качает головой и молча разглядывает дом без окон напротив. Наконец человек со шрамами не выдерживает:
— Никогда не понимал ее причин для самообмана, — признается он. — Всю свою жизнь она только и занималась тем, что обманывала людей. С чего бы ей давать поблажку самой себе?
— Ты этого не знаешь, — говорит арфистка, не оборачиваясь к нему. — Я знала другую женщину, милую, мягкую, скрывавшую грусть за улыбкой. Это была слабая, призрачная улыбка. Нужно было присмотреться, чтобы заметить ее. Но стоило ее увидеть…