– Ты короче говори, ишь, распустил язык, философ, – толкнул его в бок подельник.

– Отцепись, я знаю, что говорю. И он, – тут он ткнул в меня пальцем, – тоже должен знать, а не то наломает он, только не дров, а наших шей, и я не хочу, чтобы среди них была моя. Так вот, Маркус, ты знаешь, что для нас ты авторитет, но сейчас, понимаешь, ты стал опасен для нас. Ты посмотри, что вокруг делается. Сплошные облавы и обыски. Да нам скоро уже есть нечего будет. Народ сидит по домам, попрятал свои денежки, а ребята говорят, что вооружается народ-то. Как жить теперь прикажешь? В общем, собирайся-ка ты, парень, в путь – дорогу на большую землю, а там бог тебе судья и помощник. Мы тут тебе собрали кое-чего, что у кого осталось. Вещи не ворованные, так что, если остановят, за это не бойся. Лодку тоже дадим, надувную. И, понимаешь, скатертью тебе, в смысле, семь футов. И не поминай лихом, а мы слух распустим, что сгинул ты в пьяной драке, один на десятерых пошел с одним пером, понимаешь. А тело, олухи, в море бросили, в горячке за награду забыли, скажем – со страху, что снова оживешь. И свидетелей, это… много было. Ты не переживай, сегодня ночью похожее дело было. Через час пересменка, так что давай, пока свежая смена не пришла, отчаливай, понимаешь и ты. И это… постарайся на наш остров больше не попадать, а то я боюсь, мы стали какие-то не очень гостеприимные. – Разбойник деланно захохотал пропитым басом, но его никто не поддержал.

Я молча уставился на толпу, и она дрогнула, расступилась и я, не оборачиваясь, дошел до выхода, где лежали сложенные вещи, легко подхватил их и остановился. Резко повернувшись, я едва не столкнулся с барменом, который нес свернутую лодку. Бармен побледнел, бросил лодку на пол и спрятался за спины товарищей.

Я медленно обвел взглядом это разбойничье гнездо, приютившее меня в этом мире. На лестнице стояла Гера, прижимая руку ко рту.

– Все что осталось – твое, громко произнес я и медленно вышел, услышав напоследок многогрудый вздох облегчения и рыдания Геры. Сзади послышались шаги, я резко обернулся, готовый к нападению, но это был все тот же бармен. На трясущихся ногах бармен сопроводил меня к запущенному на первый взгляд сарайчику, из которого шел подземный ход к каменистой бухточке, укрытой среди непроходимого леса и потому редко проверяемой береговой охраной. Оттуда меня и отправили с почетом, но без оркестра и цветов.

Подхваченная течением, моя лодчонка понеслась вначале вдоль берега, а затем все дальше и дальше от острова. Поначалу я был в шоке и все, что мог делать, это держаться за уключины, в которых болтались короткие весла. Качка не давала сосредоточиться, и лишь на значительном расстоянии от берега я решился взяться за весла и попытаться направлять лодку. Пока был виден остров, путь был ясен, от него и подальше, но, едва он скрылся из вида, я потерял и надежду и желание что-либо менять. Поэтому, слегка поддерживая одно из весел, а заодно и держась за него, я принялся за исследование своих припасов. Вода за бортом оказалась пресной, а в котомке половина ее была заполнена сушеным мясом и фруктами, а вторая – нижним бельем и оружием. Я очень напряженно задумался, на какое же это время меня снарядили. Пожалуй, запас гарантировал мне скромную, но вполне сытую жизнь более, чем на месяц. И тогда мне стало плохо.