– Шекспир, конечно!

– "Чаша золота"? Стейнбек. "Кувшин золота"? Стефенс. А помните – горшок золота у подножья радуги?! Черт возьми, вот название для нашей орбиты:

"Радуга"!

– Температура?..

– Четыреста градусов Цельсия!

Командир смотрел в черный провал большого круглого окна. Вот оно. Солнце! Одна сокровенная мысль всецело владела умом командира: долететь, коснуться Солнца и навсегда унести частицу его тела.

Космический корабль воплощал строгую изысканность и хладный, скупой расчет. В переходах, покрытых льдом и молочно – белым инеем, царил аммиачный мороз, бушевали снежные вихри. Малейшая искра из могучего очага, пылающего в космосе, малейшее дыхание огня, способное просочиться сквозь жесткий корпус, встретили бы концентрированную зиму, точно здесь притаились все самые лютые февральские морозы.

В арктической тишине прозвучал голос аудиотермометра:

– Температура восемьсот градусов!

"Падаем, – подумал командир, – падаем, подобно снежинке, в жаркое лоно июня, знойного июля, В душное пекло августа…"

– Тысяча двести градусов Цельсия.

Под снегом стонали моторы: охлаждающие жидкости со скоростью пятнадцать тысяч километров в час струились по белым змеям трубопроводов.

– Тысяча шестьсот градусов Цельсия. Полдень. Лето. Июль.

– Две тысячи градусов!

И вот командир корабля спокойно (за этим спокойствием – миллионы километров пути) сказал долгожданное:

– Сейчас коснемся Солнца.

Глаза членов команды сверкнули, как расплавленное золото.

– Две тысячи восемьсот градусов!

Странно, что неживой металлический голос механического термометра может звучать так взволнованно!

– Который час? – спросил кто – то, и все невольно улыбнулись.