— Думаете, сюжеты картин действительно были подсказаны Оргеллу Голосом?

Вулич странно усмехнулся:

— А почему не Воронкой?

— Воронкой?.. — пробормотал я, отчетливо понимая бессмысленность своих вопросов.

— Или почему не другим Разумом?..

Я резко поднял голову.

Нет, Вулич не смеялся надо мной. Он сидел, низко опустив голую шишковатую голову, спрятав пальцы рук в мощной бороде, и медленно повторил:

— А почему не другим Разумом?

Потом он поднял голову, и в его черных влажных глазах я увидел печаль.

— В конце концов, — сказал он, — были и такие гипотезы.

— Гипотезы отчаяния, всего лишь, — сухо возразил я. — Когда нечего сказать, обращаются к другому Разуму. Но в чем, черт вас побери, разум этого Голоса? В бессмысленном повторении одних и тех же вопросов? «Что значит никогда?.. Что значит погиб?.. Что значит бессмертие?..»

— Вы слышали именно такие вопросы? — В голосе Вулича прозвучало детское любопытство.

— А вы?

Вулич не ответил.

— Ну да, — усмехнулся я. — У вас нет запретов, просто некоторые вещи у вас не обсуждаются. Вы помешались на этой вашей Воронке.

— Почему на нашей? — Вулич почему-то прицепился именно к этому слову. — Воронка не наша, инспектор. Нашего вообще ничего не существует. Даже наш собственный организм рано или поздно выходит из подчинения, начинает давать сбои. Разве не так? Это все условности, инспектор. Наша Земля, наша Несс, наша Галактика, это мы только говорим так. С чего вы взяли, что в природе есть что-то наше? Да, конечно, мы можем при желании погасить звезду Толиман, разнести на куски ненужную планету, выставить пару маяков в созвездии Волопаса, но разве от этого что-то станет нашим? Наконец, инспектор, мы даже Воронку можем перекрыть стиалитовым колпаком, упрятать ее от глаз, ну и что? Разве она станет от этого нашей?