Наконец ночи стали холоднее, дни не столь теплыми, а коротышки – не столь многочисленными. Не встретив в конце концов за целый день ни одного, Лазарус расположился на ночь и, оставшись там же на следующий день, предался размышлениям.

Он вынужден был признать, что не видит ни в планете, ни в ее обитателях ничего предосудительного, и тем не менее она была ему не по вкусу. Никакая философия, о которой он когда-либо слышал или читал, не могла разумно объяснить смысл человеческого существования или рационально обосновать, как следует жить. Возможно, кого-то другого и устроило бы провести жизнь, валяясь на солнышке, – но только не его, о чем он точно знал, хотя и не мог сказать откуда.

Бегство Семейств стало ошибкой. Возможно, с человеческой точки зрения было бы достойнее остаться и сражаться за свои права, даже ценой собственной жизни. Вместо этого они пересекли половину Вселенной (Лазарус весьма беспечно обходился с величинами) в поисках подходящего места. Место нашлось, и неплохое, – но оно оказалось уже занято существами, настолько их превосходившими, что один их вид оказался невыносимым для людей… но при этом настолько от них отличавшимися, что туземцы даже не стали тратить силы, чтобы истребить жалких людишек, а просто вышвырнули их в эту… в эту чересчур ухоженную пастораль.

Даже само по себе это выглядело крайне унизительным. «Новый рубеж», являвшийся высшим достижением пятисотлетних научных исследований, выдающимся творением человечества, попросту перенесли через глубины космоса с той же легкостью, с какой человек сажает в гнездо выпавшего из него птенца.

Коротышки, похоже, не собирались вышвыривать их с планеты, но по-своему оказывали столь же деморализующее влияние на людей, как и боги джокайров. По отдельности они могли быть идиотами, но когда они объединялись в группы, каждая из них являлась гением, по сравнению с которым меркли лучшие умы человечества, даже Энди. Люди могли сравниться с ними не в большей степени, чем мастерская в сарае с автоматизированной фабрикой. И тем не менее, чтобы создать подобные групповые личности – в возможности чего Лазарус сомневался, – людям наверняка пришлось бы отказаться от всего того, что в первую очередь делало их людьми.

Возможно, он был не вполне объективен в отношении людей – но ведь он и сам принадлежал к их числу.

В течение многих дней он размышлял над мучившими его проблемами, которые омрачали душу ему подобных еще с тех времен, когда первая обезьяна осознала себя как личность, – проблемами, которые не способны были решить ни полный желудок, ни все достижения техники. И как он ни старался, он так и не мог найти окончательного ответа на вопрос, которому посвящали свои духовные изыскания его предки. Зачем живет человек? Какая от того польза? Ответа не было – лишь росла подсознательная уверенность, что для подобного праздного времяпровождения лично он не предназначен и к нему не готов.