Я что, по одухотворенному лицу или по шапочке с пером должна догадываться о том, что у меня трактирно-дорожное музыкальное образование?

— Ты уже дописал свою песню про меня? — принцесса смотрела на меня маслеными глазками. Ее широкий, вздернутый нос напоминал мне свиной пятачок.

Король и королева, заметив меня среди гостей, переглянулись. Глядя на маму и папу, я поняла, что папин пятак — это лучшее, что мог предложить закон Менделя. Мама-королева, благородным профилем смахивающая на птицу — тукана, что-то прошептала папе-королю. Я хотела подойти к ним и поговорить, но меня уже на буксире тащили в неизвестном направлении.

— Я жду! — воскликнула принцесса, шмыгнув пятачком. — Читай свои стихи про меня!

Под ложечкой засосало. Александр Сергеевич Пушкин уже прицелился в мою сторону, закрыв один глаз на отсутствие у меня какого-либо таланта.

— Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты! Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты! — выдала я первое, что пришло мне в голову. АС русской поэзии закатил глаза.

— А почему я — привидение? Я же не умерла! И почему я Гений? Я не Гений, я — Орелия! И что? Красота бывает грязной? — удивилась принцесса, явно не оценив мою пятерку по литературе. — Нет, этот стих мне не нравится! Хочу другой!

— Из-под таинственной, холодной полумаски звучал мне голос твой, отрадный, как мечта, светили мне твои пленительные глазки и улыбалися лукавые уста, — продекламировала я, и тут же на помощь к Пушкину поспешил помятый моей памятью Лермонтов.

— Я что, лук ела? — принцесса дыхнула на меня. — Да не ела я лук! Почему же ты говоришь «лукавые уста»? Непонятные стихи! И неправдивые! Я вообще лук терпеть не могу!

На помощь к золотому веку русской поэзии поспешил серебряный век. А следом за ним и все остальные, которых подкидывала мне услужливая память. Мешок бисерных метафор был встречен не с поросячьим визгом, а с недовольным хрюканьем.

— Не гляди на меня с упреком, я презренья к тебе не таю, но люблю я твой взор с поволокой и лукавую кротость твою… — продекламировала я, глядя на то, как Орелия теряет терпение.

— И снова про лук! Ну чего ты заладил! Лук-лук! И при чем здесь мой вздор и проволока? — округлила глаза принцесса, не слыша мои пояснения. Или у меня что-то с дикцией, или… Есенин попросил у Пушкина пистолет.

«О поколение, о нравы!» — вздохнул Пушкин, почесываясь пистолетом. «Вы, друг мой, абсолютно правы!» — продолжил Лермонтов. «Невежества раскинулись луга…» — мечтательно изрек Есенин, вспоминая широкие просторы. «На них пред свиньями бросают жемчуга!» — задумчиво вздохнул Блок. «А что вы все под меня подстраиваетесь?» — подозрительно заметил Пушкин, оглядывая всю поэтическую братию, которая скромно опустила глаза. Один лишь Маяковский с пламенным взором выдал: «И хочется скинуть удавку цензуры, ногами ее растоптать. Смеяться слезами над розовой дурой. Подальше, поглубже послать!»