Такового, к счастью, не обнаружилось.

Последним владельцем Налима стал совсем молодой парнишка из степняков. Он растерянно оглядывался и всхлипывал, поскольку степняцкие приметы, за небольшим исключением, совпадают с лесными. На приобретенного коня он смотрел с ужасом, ожидая немедленной кончины.

— Не плачь, сынок, — великодушно сказал богатырь. — Я тебе найду покупателя.

И повел Налима вместе с плачущим степняком на постоялый двор.

Ярмарочный староста, водяник и Колобок сидели за столом, спорили о чем-то. Колобок, впрочем, сидел на столе, свесив ножки в новеньких лапоточках.

Юному степняку предложили цену вдвое больше той, что заплатил он сам, так что придраться Полелюй ни к чему не смог, хоть и старался. Добрый Жихарь даже заплатил за парнишку налог с продаж. Полелюй тряс головой, отгоняя наваждение.

— Не головой тряси, а мошной, — тихонько сказал богатырь. — Мы уж, так и быть, про заклад никому говорить не будем, чтобы тебя не позорить, а свидетели, небось, твои люди — не проболтаются…

— Хоть половину уступите, — попросил Полелюй. — Иначе расстанемся врагами…

— Прежде надо было глядеть, — сурово сказал Колобок.

В конце концов сошлись на трети заклада. Староста и тому был рад.

— Ты, конечно, нам на обратном пути устроишь засаду, — сказал Мутило. — Я тебя знаю. Так лучше побереги людей…

— Да как вы на меня подумать могли! — вскричал Полелюй. — Да я за столько лет! Да вы! Да я!

— Мировую, — подвел всему итог богатырь.

…На мировую он расщедрился — благо было с чего. Люди на ярмарке удивлялись, что староста среди бела дня перестал надзирать за торгом и сидит в кабаке, словно все прочие, поедая копченого гуся и запивая его ковшами вина и зимнего пива.

Отсутствием Полелюя немедленно воспользовались злодеи, потому что с улицы в кабак стали доноситься возмущенные вопли:

— На море на океане на острове на Буяне стоит железный сундук, а в железном сундуке лежат ножи булатные! Подите вы, ножи булатные, к такому и сякому вору, рубите его тело, колите его сердце, чтобы он, вор, воротил покражу купца Злыдаря, чтобы он не утаил ни синя пороха, а выдал бы все сполна. Будь ты, вор, проклят моим сильным заговором в землю преисподнюю, за горы Араратские, в смолу кипучую, в золу горючую, в тину болотную, в плотину мельничную, в дом бездонный, в кувшин банный! Будь прибит к притолоке осиновым колом, иссушен суше травы, заморожен пуще льда! Окривей, охромей, ошалей, одеревяней, одурей, обезручей, оголодай, отощай, в грязи валяйся, с людьми не смыкайся и не своей смертию умри!

Крепкий был заговор — такой, что даже людям, не имевшим ни малейшего касательства к покраже, стало не по себе. Каково же тогда приходилось вору?