Когда я выгрузилась с пакетами, бабушки у подъезда громко засопели, близоруко прищуриваясь в мою сторону.

— Ох, батюшки! — шарахнулась Матвевна, кутаясь в недоеденную молью шаль. — Неужто Светка? Всю жизнь, сколько себя помню, в лохмотьях ходила! Страшная, зачуханная, как пугало! Помнится, бывало, идет, а я думаю, что попрошайка.

Спасибо, буду знать! Я тут, оказывается, не на работу, а на паперть иду!

— И ведь скромницей была! — вздохнула бабка из соседнего подъезда, потирая укутанную поясницу. — А теперь что? Вырядилась! Глянь-ка, платье как подстреленное! И чулки видны! А побрякушек сколько! Слышь, ненаглядная! Все мужу расскажу! Совсем стыд потеряла!

Я поцокала каблуками в сторону двери, проверяя ключи. Поднимаясь по лестнице, я нашла свою правую тапку, которую сунула в пакет. На улице, сквозь открытое окно, раздались голоса:

— Твою вон привезли только что! На крутой машине! — докладывали кому-то бабки. — Вся такая из себя, не здоровается! Всю ночь со своим хахалем каталась, пока ты на смене был!

Я ради интереса даже выглянула, чтобы узнать, за кого меня тут заочно выдали замуж. На ступеньках стоял уставший мужик с сумкой. Насколько я знаю, он живет на четвертом или на пятом этаже. Видимся мы редко, поэтому даже не здороваемся.

— Идет такая, нос воротит! А мы ей такие: «Все мужу скажем!» — кивала Матвевна, голося на весь двор. — Хоть бы деток пожалела! Стыдоба! Только-только ее привезли, бесстыдницу! Муж тут работает, работает, семью содержит, а ее на крутых машинах катают!

Через минуту мимо меня вихрем промчался рогоносец, добегая до своего этажа и колотя в дверь: «А ну открывай, потаскуха! Мне все про тебя рассказали!» Сонный женский голос отдавался эхом в гулкой тишине подъезда: «Ты что? С ума сошел? Да я не…» Довершилась картина детским плачем и криками: «Вон отсюда, потаскуха!» Да, дружный у нас подъезд. И местные спецслужбы с ревматизмом работают не смыкая глаз.

— Так то ж, кажись, Светка была! — внезапно громко с улицы заметила Матвевна, пока с пятого этажа слышались такие крики, что дело пахло разводом.

— Ничего, милые бранятся — только тешатся! — охнула соседка, поглядывая в сторону компании, идущей по дороге. — Вот они! Те, кто в песочнице гадит!

Дальше я слушать не стала, дойдя до своей квартиры. Сколько времени прошло с момента моего похищения, я точно не знаю, но сладкая зевота и таинственная улыбка свидетельствовали, что прошло оно недаром.

Ключ повернулся в замке, я вошла в то, что осталось от прихожей. На новых обоях были детские каракули, по полу были рассыпаны макароны. На кухне послышалось… цоканье.