Лээлин играла. Он пристально следил за ней. Что-то в ее игре было страшное, но оно ускользало от понимания. Пламя нежно тянулось к ручкам Лээлин, извиваясь нежаркими искристыми языками.

В середине ночи Окер Аргаред с диким криком вскочил на постели, задыхаясь и смахивая с лица ледяной пот.

В углу завозился и заворочался оруженосец, подошел, стал что-то спрашивать… Он не слышал.

Костер… От отрывала… Отрывала, свои пальчики, точно лепестки ромашки, и бросала их в костер. И пламя тянулось к ним…

В мозг ворвалось предчувствие такой жуткой беды, что у него застыло сердце, а уши наполнились звоном. Сила! С его детьми что-то случилось!

Ему кричали в ухо, с лица отирали пот, его трясли за плечи – он расширенными глазами всматривался в темноту, тщась, в пучине нарастающего предчувствия угадать нужный ответ.

Какой омерзительный и ясный сон – каждое движение до сих пор сидит в мозгу!

Пока он возился тут с ландскнехтами, считал деньги, предвкушал победу, как мальчишка, с его детьми произошло что-то ужасное! Мысленно он разразился изощренными и бессильными проклятиями, но они не могли заглушить предчувствие беды, ставшее уже невыносимым.

Аргаред оттолкнул оруженосца и в полной темноте закружился по горнице. Зачем-то распахнул окно. В зеленеющее ночное небо вздымались близкие горы. Он обвел исполненным отчаяния взглядом крутые изломы их уступов, бросился в кресло, чувствуя, что не доживет до утра.

«Сила, Сила. Сила, помоги! Я безумец… мне нужно скорее туда, скорее!»

Окер торопливо запалил свечку и стал собираться. Одежда цеплялась невесть за что, портупея, лязгая, выскальзывала из трясущихся рук, ему не давало покоя это предчувствие, до того острое и явственное, что никаких сил не было оставаться на месте.

Оруженосец ошалело следил за ним из угла, не задавая никаких вопросов, – он тоже был Этарет и понял, что произошло.

На конюшне пахнуло в лицо теплым навозом. Из маленького в кирпич размером, окошечка улыбалась узкая луна. Копыта приглушенно простучали по дощатому настилу.

Он несся в горы, нахлестывая испуганную лошадь, едва различая среди мрачных холмов узкую дорогу. Над отрогами блестела луна. Предчувствие доводило его до умопомрачения, до дурноты, оно наполняло весь ночной мир.

Лошадь неслась по камням почти вслепую, оступаясь, шарахаясь от внезапно разверзающихся провалов. В одном месте она встала на дыбы, хрипя и косясь. Узкая тропка обрывалась перед мглистой, полной тумана пропастью.

Аргаред огляделся. Прислушался – и услышал лишь устрашающее молчание гор, обступивших его со всех сторон. Луна сияла меж двух косых скал – и он с беспокойством ощутил ее пристальный взгляд. Он осторожно спешился и постарался взять себя в руки. Предчувствие не оставляло его, томило по-прежнему, но ожило и задавленное было паническим страхом сознание.