Сон. Сон, о котором особенно жутко вспоминать в черной тишине каменных громад. Надо попытаться понять, что же он все-таки означает.

Окер уже давно заметил, что кое-какие способности, которые он проявлял в детстве, уже притупились и продолжают притупляться и слабеть, чем больше кренится в пропасть этот сумасшедший мир. Исчезло внутреннее зрение, мысли не передавались тем, кому он их посылал, и от других он не улавливал ответов, как бывало прежде. Он потерял способность видеть на расстоянии точные картины отдаленных мест и происходившие там события – все то, чем без нужды наслаждался в раннем отрочестве и что так нужно было ему сейчас. Ясновидение давно превратилось в игру воображения, в бессильные воспоминания. Он даже не мог прикоснуться сознанием к сознанию Лээлин или Эласа, хотя Посвященным мысленное общение всегда давалось гораздо легче, чем остальным Этарет. Расстояние стояло перед ним непроницаемой стеной мертвого воздуха. И можно было сколь угодно оправдываться, мол, от волнения ему трудно сосредоточиться, – он знал, что дело не в этом. Более того, он знал, в чем дело. Окер сел на тропинку, в тоске обняв руками колени, и постарался просто думать. Только думать. Да, детям грозит опасность. Ужасная, немыслимая, невыносимая. Сон. Там был огонь. Что значит огонь? Мысль опять беспомощно билась о преграду, сознание корчилось в муках, лишенное дара прозрения. Ну, ну, ну! Сила, Сила, Сила!! Что было с Лээлин, или что с ней будет, если ее страх передался ему, преодолев мертвый воздух, которым даже дышать трудно? Надо ехать. Он встал, осторожно взял лошадь за повод и повел ее через опасное место под непрерывный шорох камешков из-под копыт.

Уже третья или четвертая загнанная им лошадь, вся в скользкой пене, с выкатившимися глазами, издыхала на обочине тракта вблизи вольного городка Навригр, местечка столь гнусного, что никто во всем Эманде не выразил намерения взять его под свою руку. Гор отсюда видно уже не было, по краям дороги тянулись болотистые низины с худосочными осиновыми рощицами. Кое-где паслись стада мелких пестрых коров.

Лошадь издыхала. Аргаред не оглядываясь шел скорым шагом к приземистым стенам Навригра с широкими зубцами. У низких ворот, украшенных массивным деревянным изображением барсука, не было никакого оживления. Начинающаяся сразу за ними улица, унизанная то тут, то там красноречивыми вывесками кабаков, казалась сильно разъезженной, хотя и была почти пуста. Почерневшие соломенные кровли и сизые от сырости стены придавали домам угрюмый и неприютный вид, точно в них жили не по доброй воле, а по большой обязанности.