Тогда я вынырнул, поднявшись над волнами на целых два кубита, и увидел, все еще в отдалении, потрепанный плот, за который цеплялись две женщины, и мужчину, из-под ладони вглядывающегося в неспокойную водную поверхность.

В десять гребков я очутился рядом с ними. Плот был собран из разномастных плавучих обломков, связанных на скорую руку. Его основой служил большой стол, на котором, наверно, какой-нибудь экзультант устраивал обеды для самых близких друзей; восемь крепких ножек стола, попарно воздетых к небу, смотрелись пародией на мачты.

Взобравшись на этот плот и чуть не сорвавшись в воду, благодаря помощи, оказанной мне из самых лучших побуждений, я обнаружил среди уцелевших толстого лысого мужчину и двух довольно молодых женщин, одна из которых, низенькая, обладала веселым круглым личиком хорошенькой куклы, а другая, высокая брюнетка, имела худощавое лицо со впалыми щеками.

– Ну вот, – возликовал толстяк, – не все потеряно. Встретим и еще кого-нибудь, попомните мои слова.

– А воды – ни капли, – пробормотала темноволосая женщина.

– Раздобудем, не бойся. Кроме того, ни капли воды на четверых – немногим хуже, чем ни капли воды на троих, если, конечно, делить по справедливости.

– Вода вокруг нас пресная, – сказал я.

– Боюсь, что это все-таки море, сьер, – покачал головой толстяк. – Из-за Дневной Звезды морские приливы уже затопили всю округу. С ними наверняка смешались течения Гьолла, и потому вода не так солона, как, говорят, прежний Океан, сьер.

– Не встречались ли мы? Твое лицо кажется мне знакомым.

Толстяк, держась одной рукой за ножку стола, отвесил мастерский поклон, не уступая в изяществе какому-нибудь легату.

– Одило, сьер. Главный управитель, назначенный нашей милостивой Автархиней, чьи улыбки – надежда ее смиренных слуг, сьер, начальствовать над всем Гипогеем Апотропейским в его совокупности, сьер. Несомненно, ты видел меня там, сьер, когда посещал по какому-нибудь делу нашу Обитель Абсолюта, хотя, по всей видимости, сьер, мне не довелось прислуживать тебе лично, ибо подобную честь я сохранил бы в памяти вплоть до конца своих дней.

– Который, похоже, уже настал, – вставила брюнетка.

Я задумался. Притворяться экзультантом, за которого явно принял меня Одило, мне не хотелось; но объяви я себя Автархом Северьяном, это могло бы вызвать неловкость, даже если бы мне и поверили.

– А я – Пега, – выручила меня девушка с кукольным личиком, – и я была субреткой армагетты Пелагии.

Одило нахмурил брови:

– Не пристало тебе так говорить о себе. Пега. Ведь ты была ее горничной. – Повернувшись ко мне, он добавил: – Спору нет, она была хорошей служанкой, сьер. Возможно, чуть ветреной…