Он не занялся, он как бы таял…

Внутри крошечного шарика вдруг вспыхнула звезда, сперва – с булавочную головку, она стала расти, ее ослепительно-белые лучи прошли сквозь бледно-золотой ореол путиса, и в тот миг, когда уж казалось, что звезда сожгла Игнуса изнутри, в самой ее сердцевине зародилось огненное ядро. Оно наливалось силой, оно расправляло язычки, рыжие и багровые, оно завертелось вокруг своей оси – и выплеснулось ввысь острым и кудлатым языком. Он обернулся золотой спиралью, взмыл в ночное небо и большим золотым шаром рухнул к моим ногам.

Я отскочила.

– Не бойся, не обожгу! – зазвенел торжествующий голос.

Язычки расправлялись, как лепестки огромного цветка, полыхали ослепительными переливами, и внутри золотого клубка молодело и хорошело фантастическое лицо. Две синие искры вызрели в глубине клубка – и вдруг стали взглядом.

– Ингус!..

– Я люблю тебя!

Ингус закружил по ночному двору, все скорее и скорее, пока в воздухе не зависла огненная многоугольная звезда, обратил ее в неправильную пентаграмму, влетел в центр, завертелся, вытянулся золотым веретеном и опять сплющился в шар.

Шар стал расти, шириться – но это превращение уже было мне знакомо. Только в прошлый раз у Ингуса ушло побольше времени на то, чтобы сплющиться в огненный кипящий блин.

Ингус закрутил посреди этого блина язычки полосонь, от чего физиономия понеслась колесом и стала втягиваться в образовавшуюся воронку. В самой ее середине обозначилась черная точка, стала расти, пламя перетекало в нее и, наконец, все ушло в ту черную дыру, остался лишь золотой ободок с крошечными острыми язычками. Как будто рама круглого зеркала висела передо мной в ночном мраке – зеркала, еще более темного, чем ночное небо над головой.

А в этой раме я увидела холм. Просто холм под луной.

На его вершине возникли два непонятных пока силуэта, через миг между ними обозначился и третий.

Холм, казалось бы, поросший травой, блеснул какими-то квадратами – и я поняла, что это – брусчатка старинной улицы. Да и не холм это уже был, его обступили дома, просто улица в этом месте делала подъем и спуск.

Три силуэта двигались ко мне.

Нижний край зеркала разомкнулся.

Худощавый и широкоплечий мужчина вел в поводу двух коней, и цокали по брусчатке, лучшей в мире музыкой цокали копыта.

На нем был серый свитер с джинсами, заправленными в высокие сапоги, серым был и один конь, что по правую руку, высокий и крупный, а по левую руку шла, беспокоясь, принюхиваясь и прислушиваясь, гнедая кобылка о трех белых чулках, со звездочкой во лбу, с такой знакомой звездочкой!