Сергей Петрович первым выбрался из сена и сидя съехал вниз, откинул засов, впустил в сарай свет и воздух.

Потом повернулся, смешной донельзя в доломане и чикчирах, облепленных травинками, с целым стогом в серебристых волосах, и перекрикивая веселый лай Кранциса, громко позвал свое несусветное воинство, съезжающее ему навстречу на собственных задах, буйное и взъерошенное:

– Поднимайся, братцы! Утро, утро! Счастливый день!

Глава последняя, прощальная

Глава последняя, прощальная

И все глуше стучали копыта, и фигуры хохочущих уносящихся всадников обратились в четыре точки на горизонте, и точек тоже не стало… а я все стояла и смотрела, все стояла и смотрела вслед… и смотрела, ничего вокруг не замечая…

Я еще слышала их смех, во мне еще отзывались радостью их ослепительные улыбки. Но знала же я, в какой путь их проводила! И, делать нечего, стояла я под старым каштаном, завернувшись в красно-синий платок, и тихонько пела последнюю, прощальную балладу Адели Паризьены:

А там, на поляне, где пали с разбега

и конь, и наездник, два смятых крыла,

в серебряный кубок кровавого снега

на вечную память я молча взяла.

Оттуда струились лесные тропинки

в счастливые царства за гранью беды,

да только в ладони чернели дробинки,

да только обратно вели все следы.

Ведь тот, кто изведал пленительной жажды,

кто выбрал мгновенья, а не времена,