Родственников, подумал Раман, удерживаясь за спинку стула. Друзей. Черт…

– Неужели вы боитесь, Раман? – удивился вдруг директор. – Лично я ни на секунду не могу вообразить, чтобы вы поставили нечто, не соответствующее этой самой нравственности… У вас ведь павианы на сцене не спариваются, правда?

Директор рассмеялся. В одиночестве; Раман молчал.

Неужели он действительно боится?

Егерь…

Да нет, ерунда, здесь не Пещера, здесь нет места егерям, здесь никто не посмеет осудить спектакль, поставленный великим Ковичем…

А скандал… скандал даже на руку. Пусть.

И он с натугой присоединил свой смех к затухающим хихиканьям господина директора:

– Пусть так. Я попрошу господ инспекторов не опаздывать – ради них задерживать прогон никто не будет. И вас, – он вдруг расщедрился, – и вас, господин директор, я буду рад видеть тоже…

Они расстались вполне по-дружески. Положив трубку, Раман выгнал секретаршу, добрался до аптечки и выкатил на ладонь сразу две белых, с оранжевой полоской капсулы.

Прогон прошел плохо – как и положено последней репетиции перед Генеральным Прогоном; к тому же, весть о смерти Валя не могла не отложить отпечатка на весь сегодняшний день. Ничего, думал Раман, сцепив зубы. Завтра они соберутся.

Он сообщил, что на генеральном прогоне будут присутствовать приглашенные им, Раманом, большие люди – журналисты и театроведы, знатоки и ценители, государственные чиновники; возможно, появится сам Администратор. В зале ахнули; Раман возвысил голос: да, спектакль готовится, как готовится взрыв. Им, вчерашним героям массовых сцен и актерам на выходах, следует привыкать к общественному вниманию. Следует знать, что послезавтра они проснутся знаменитыми, причем слава поначалу будет не столько сладостной, сколько скандальной и неудобной, но это ничего, впереди у спектакля долгая жизнь, решается вопрос о заграничных гастролях, о кругосветном турне…

И он развернул перед всеми пахнущую типографской краской афишу, где вместо аморфных «Песен о любви» красным по белому значилось: «Первая ночь». В зале снова ахнули, на этот раз восторженно.

Потом Раман чуть не два часа делал замечания по прогону – въедливо, подробно, чтобы не сказать – занудливо. Потом он распустил всех, объявив, что вечерней репетиции не будет.

Потом он поднялся в кабинет и еще раз принял лекарство. Ему страшно хотелось позвонить господину Тритану Тодину, обругать его страшными словами и заверить, что ничего у него не получится; вместо этого он позвонил Второму советнику.

Второго не было на месте.

То есть он, конечно, был.

Но для Рамана Ковича его не было.