А потом лег рядом со своим хлыстом. Осторожно лег, словно боясь пораниться.

…Ужас ее был сильнее покорности.

Будто прорвав липкую пелену, она неслась переходами, и звук копыт, отражаясь от стен, показывал ей, где выход.

* * *

Черные короткие фитильки тонули в лужицах остывшего парафина. Свечи сгорели, не оставив даже пней. Вся комната залита была цветным воском.

Она еще чувствовала запах Пещеры. Она еще слышала затихающий дробный топот копыт.

Никогда в жизни, даже уйдя от клыков саага…

Никогда в жизни она не помнила о событиях в Пещере так ярко и явственно.

Как будто это случилось не с сарной. Будто это действительно случилось с ней, Павлой Нимробец… Ассистенткой… Нет, третьим режиссером на телевидении…

И потому она лежала, привыкая к своему человеческому, распростертому под простынями телу.

И затылком чувствовала его руку. Смуглую, слишком темную среди белых простыней, обнимающую ее руку.

Нет, сказала она себе. Это был сон, всего лишь дурацкий сон… Просто сон о Пещере.

Смуглая рука была холодной.

– Тритан, – позвала Павла так громко, как только могла. – Тритан!..

Смуглая рука была твердой. У Павлы ныл затылок.

– Тритан, – она упрямо не хотела поворачивать голову. – Тритан!!

Обнимающая ее рука бессильно соскользнула в ворох белых, мятых, пахнущих воском простыней.

* * *

Он мог бы позвонить заведующему труппой, с тем чтобы тот сам, официально, довел до ведома коллектива решение комиссии по нравственности… Кстати, а где документальное подтверждение? Где бумага с гербами, в которой «Первая ночь» объявляется закрытой для публичного представления?

Впрочем, все равно. Раман прекрасно знал, что по первому же его требованию ему предъявят и бумагу…