Цифры рейтинга в правом верхнем углу прыгали, как сумасшедшие. Резкая волна спада. И снова волна нарастания.

Где-то там, снаружи, щелкали переключатели программ. Звонили телефоны; люди удивленно переглядывались, некоторые уводили от экранов детей, некоторые в панике выключали телевизоры, боясь повредиться в рассудке. Люди не выдерживали; теперь рейтинг постоянно падал. Шестьдесят, пятьдесят восемь, пятьдесят…

На экранах пировали гости в княжеском дворце. После пира – Павла помнила – будет первая лирическая сцена.

– Хорошо снято, – хрипло сказал Кович. Павла вздрогнула – до этого он стоял так тихо и безучастно, что она успела забыть о его присутствии.

– Хорошо снято… – повторил Раман, с трудом выпрямляясь, жестом слепого нащупывая перед собой спинку кресла. – Молодец… Сава…

Рейтинг заклинился где-то на уровне сорока. Немыслимый, надо сказать, рейтинг для скромной передачи о театре…

Где-то в просмотровой номер девять отчаялся и упал в кресло измученный, пойманный в ловушку Раздолбеж. Может быть, ему хватит ума включить экран на родном канале, чтобы увидеть СВОЮ СОБСТВЕННУЮ передачу?..

Эфирники глушили кофе и вдыхали сигаретный дым. Таким образом они могут убивать часы и часы – ведь дежурит, как они думают, Славек…

Спектакль шел своим чередом. Три человека в замкнутом пространстве смотрели на экран, и с каждой секундой становилось все более ясно, что в тот теперь уже далекий день камера превзошла свои собственные скромные возможности. Камера стелилась, прижималась к полу, вскидывалась вверх, заглядывая в лицо смущенного парня, ловя блики в зрачках пепельноволосой девушки… Наезжая на лица и мгновенно отпрыгивая назад, чтобы сразу же схватить в поле зрения всю сцену – камера сделалась негласным участником спектакля. Павле на мгновение сделалось жалко, что Сава, единоличный автор этой великолепной телеверсии, отныне вынужден будет снимать красоток на пляже…

Она оглянулась на оператора. Сава не заметил ее взгляда.

Сава сидел, подавшись вперед, в широко раскрытых глазах отражались горящие экраны, и потому глаза казались фасеточными, как у стрекозы.

– Сава…

Замигали огоньки на переговорном пульте. Павла, все время подспудно ожидавшая этого момента, вздрогнула; в ту же секунду что есть силы заголосил телефон.

– Не бери трубку, – зачем-то сказал Кович.

В ту же самую секунду дрогнули ручки на входной двери. Кто-то ломился снаружи – звука не было, было еле заметное сотрясение, но Павла знала, что заставить вздрогнуть двери аппаратной может только выживший из ума буйвол.

Тот, кто ломился… а, скорее всего, их было несколько. Те, что ломились, еще не расстались с надеждой открыть дверь, ворваться, опрокидывая стулья, и в судорожном порыве включить аварийный магнитофон, чтобы тот вынес на миллион экранов милую аварийную заставку с бабочками, птичками и цветами. Чтобы жилистый Славек и орда любителей кофе сохранили призрачную надежду удержаться на рабочих местах…