– Давай!

И Павла вложила в эту руку кассету.

С передачей «Портал».

И уселась рядом, на свободный стул. В правом верхнем углу пульта прыгали циферки, демонстрирующие выборочную статистику; передачу о садоводстве смотрели сейчас три процента возможной аудитории. Впрочем, от подобных передач многого и не требовали.

Без двенадцати шесть эфирники шумной толпой собрались пить кофе прямо в аппаратной; Павла наморщила нос и объявила, что не потерпит сигаретного духа. На нее покосились удивленно, однако, поворчав, решили наведаться в ближайший кафетерий, тем более что выпускающий – жилистый парень – не курил.

Без восьми шесть, когда на магнитофоне уже светились все полагающиеся лампочки, в дверь заглянул возбужденный Сава:

– Славек, на минуту!

– У меня эфир, – недовольно проворчал выпускающий Славек.

– Павла, подстрахуй его… Славек, ну на минуту же!..

– С меня премию снимают за небрежность в эфире…

– Да на секунду! Выйди, будь человеком… Тут такое дело… Потрясающее!

Без трех минут шесть Сава вернулся. Непочтительым жестом втолкнул в аппаратную бледного до желтизны Рамана Ковича. Провернул колесико, отрезая замкнутый мирок пультов и светящихся экранов от прочего, большого, враждебного мира.

– Где он? – отрывисто спросила Павла.

– В туалете, – сказал Сава чуть виновато. – Он… в общем, в туалете.

Кович молчал. Стоял, как сутулый призрак, безучастный, раздражающе апатичный; вся его энергия выплеснулась вчера. Сегодня, кажется, ему было уже все равно.

Павла искоса глянула на данные статистики – и вздрогнула.

Зрители прибывали, как вода в бассейне. Их было уже двадцать… тридцать… сорок пять процентов, а цифры все прыгали, Павле сделалось холодно, она рефлекторно обхватила плечи руками.

Без одной минуты шесть.

В просмотровой номер девять рвался на волю, колотил в обитую пробкой дверь обезумевший Раздолбеж. В кафетерии накачивались черной жижей эфирники; о судьбе выпускающего Славека Павле оставалось только догадываться. Слабительным его Сава накормил, что ли?

– Разгон, – сказал Сава не оборачиваясь.