Крепость. Стены. Ядра.

И отчего-то Прохорово: «Качели построй…».

Господин барон находился в явной и глубокой прострации.

Сидел за столом туча тучей, пялясь перед собой ничего не видящими оловянными глазами и механически покручивая длинный ус. Пудреный парик съехал набок, в мундире также просматривалась небрежность – пуговицы, обычно с немецкой аккуратностью и педантичностью застегнутые, нынче тоскливо поглядывали на пустующие петлички.

На приветствие, повторенное Иваном несколько раз кряду, офицер ответил не сразу.

Сначала вперил в посетителя глаза, явно не узнавая его. Потом взор немца постепенно начал проясняться, и вот уже с уст слетело привычное:

– Scheise! Дерьмо!

У поэта брови полезли вверх. Само собой, он понял, что ругательства относятся не к нему. И все же получить такое вместо приветствия – явный моветон.

– Что-то случилось, сударь? – поинтересовался участливо.

– Случилось? – в ярости грохнул кулаком по столу барон, так, что чуть столешница не проломилась. – Да уж!

Он вскочил на ноги и нервно заходил по приемной туда-сюда. Побегав этак-то с пару минут, остановился прямо перед Барковым и поводил указательным пальцем у его носа.

– Ни-ни! Никому ни слова! Моя бедная репутация! О майн гот!

Было видно, что его буквально переполняет волнение.

– Да вы объяснитесь наконец барон! – взмолился господин копиист, и сам растревожившийся не на шутку.

Пристав с сомнением смерил собеседника взглядом с головы до ног, затем с ног до головы и хмыкнул. Подскочил к двери, рывком распахнул ее, выглянул наружу. Убедившись, что в коридоре нет посторонних, плотно прикрыл дверь. Повернулся к Ване и приложил палец к губам, призывая блюсти тайну.

У поэта начало закрадываться подозрение, что его новый приятель не в себе. Уже начал жалеть, что притащился сюда со своим делом.

Между тем немец на цыпочках подошел к чему-то лежавшему у стены и покрытому рядном. Рывком сдернул накидку.

Взорам Ивана предстала туша не то молодого оленя, не то косули. В общем, какой-то рогатой живности. (Вернее, живностью оно являлось когда-то, а теперь было мертвым-мертвехонько.) Четыре ноги, два уха, куцый хвост.

– Ну и?.. – все еще не понимал поэт.