Ароматы редчайших благовоний, которыми были пропитаны одежды Хозяйки Гамелинов, наполнили Овальную комнату. Герфегест поцеловал ее волосы и вынул все пять заколок, удерживавших ее пепельно-серебристые кудри в затейливой прическе. Заколки попадали на ковер бесшумно, словно желтые листья в осенней роще. Теперь на Хармане не оставалось ничего, что отличало бы ее от простой крестьянской девушки. Девушки, чья красота свела бы с ума любую завистливую благородную даму. И все-таки на крестьянскую девушку она не походила ни взглядом, ни телом, ни повадкой. «Даже изгиб ключиц выдает в ней Хозяйку Благородного Дома», – заметил Герфегест и покрыл поцелуями ее нежные длинные пальцы. Перстень Конгетларов – вот единственное, о чем забыл Герфегест, наслаждаясь первозданной наготой своей возлюбленной.

Дыхание Харманы участилось. Ее пальцы искали тела Герфегеста с такой настойчивостью, а губы были столь бесстьвдны и нежны, что Герфегесту показалось, будто кровь вот-вот закипит в его жилах. Когда Хармана присела на корточки, обхватив правой рукой его колени, а левой ласкала его чресла, Герфегест понял, что не в состоянии продолжать любовную игру в прежней отстраненной манере. Всякие игры должны в конце концов уступать место для воистину правдивой страсти.

– Я больше не могу, – прошептал Герфегест и поднял Харману на руки.

Она была легка ровно настолько, чтобы казаться лебедем. Она была тяжела ровно настолько, чтобы эта тяжесть отдавалась в руках сладкой дрожью, предвещающей блаженство.

– Сейчас я хочу тебя даже сильнее, чем в тот момент, когда ты появился на пороге моего спального покоя с мечом наголо. И с шелковой «змеей» вокруг запястья, в тот день, ставший для Наг-Нараона днем новой эры, – мягкий и в то же время проворный язычок Харманы проник сквозь сомкнутые губы Герфегеста, лишив его возможности высказаться. Впрочем, говорить во время любовной схватки – все равно что петь песни, сочиняя письмо своему врагу. Неуместно.

У северной стены Овальной комнаты Герфегест опустил свою ношу на ковер. Но Хармана, не уступавшая мужчинам ни в чем, не желала быть ведомой и в морях любовных наслаждений. Уперев обе руки в пол, она легонько толкнула Герфегеста своей крохотной ножкой; Герфегест, никогда не жаловавшийся на непонимание женских прихотей и намеков, покорно лег. В тот момент он был готов сделать что угодно, только бы скорее слиться с Харманой в биении предвечного танца. Хармана села ему на живот, одарила Герфегеста еще одним поцелуем и повела бедрами.

– Ниже, – простонал Герфегест.

– Я знаю, милый, – улыбнулась раскрасневшаяся Хармана.