— Ой ладно, перестань! И подразниться нельзя! Пусть, я еду с тобой. Можно?

— Можно. Сразу как разберусь с делами…

— Я так и знала! Я гогда лучше с Флориной поеду, она не будет морочить мне нос!

— Морочить голову. А за нос водят.

— Какая разница! И вообще, чего ты прицепился с вопросами дурашными?! если всё равно… я же вам мешаюсь под ногами, да? всем вам!..

— Ну-ка хватит кукситься и дуть щеки, конопатая! Посмотри на меня, ну. Понимаешь, я дал слово. Если б не это, я бы взял и увез тебя с собой хоть прямо сейчас. Но до конца Собора я должен оставаться с госпожой Флориной и господином Туллэком. А тебе больше нельзя быть с нами, понимаешь?

— Почему?!

— Я не могу тебе объяснить. Это очень долго и длинно. А если коротко: тебя могут убить. Ни за что, просто потому что ты есть, а кому-то это мешает. — («Н-да, Рыжий, утешил ребенка, ничего не скажешь. Успокоил, молодец!») — Всё изменится через пару дней. Нужно потерпеть, малыш. Я поручу тебя хорошим людям, которые будут о тебе заботиться и не сделают тебе больно. А потом приду и заберу тебя, хорошо?

— А почему ты не хотел, чтобы дядя Туллэк знал об этом?

— Потому что это тайна. Он старенький, у него злые люди могут начать выспрашивать — он и расскажет. А так…

— Я поняла.

— Ну и молодец. Сделаешь так, как я скажу?

— Ты оставишь меня дяде Дэйнилу?

— Нет, малыш. Дяде Дэйнилу я тебя оставить не могу. Это опасно и для него, и для тебя. Я поручу тебя монахам, хорошим, добрым монахам. Они смогут о тебе позаботиться.

Конопатая шмыгнула носом и вдруг уткнулась мордашкой Гвоздю в плечо:

— Не врешь?

— Не вру, малявка.

— Тогда… тогда веди меня к этим своим монахам. Я тебе верю.

— Спасибо, малыш. Пошли.

Но в храм они забраться так и не успели. Едва договорили, как пение и стук кастаньет прервались, изнутри донесся чей-то гортанный вскрик, и голос, испуганный и ломкий, выпалил: «Прозверел!»