– Демка. Я потеряю тебя, да? Навсегда? Я не вписалась в твою игру, не оправдала надежд… Да, да, да. – Она поставила фотографию на стол, на глаза ее навернулись слезы. – Но ты ведь любишь меня, да, Демид? Ты всегда возвращался ко мне после своих свинских похождений. Ты хороший, Демка, не притворяйся, что ты – плохой. Просто ты бережешь меня. Только какой в этом толк? Если ты погибнешь, что за жизнь у меня будет?

Она уже копалась в ящиках стола и обнаружила завещание, составленное Демидом и заверенное нотариусом. Там говорилось, что эта квартира и вся собственность в случае смерти Демида Коробова переходит в собственность Прохоровой Елены Николаевны. Это можно было рассматривать как проявление преданности Демида, но Лека проплакала над злосчастным завещанием полдня. Она никогда не задумывалась о таких вещах. Смерть всегда бродила рядом – уродливая сестра жизни, такая же естественная и неизбежная, как и сама жизнь. Не раз проносилась она мимо Леки – не подкрадывалась тихо, но топала подкованными сапожищами так, что каждый шаг ее отдавался провалом в сердце. Она задевала девушку Леку своим грубым плащом, сотканным из волос самоубийц, она обдавала ее смрадом могильных ям, бросала на нее косой равнодушный взгляд. И забирала кого-то другого. Лека пока не значилась в ее списке.

Демид говорил, что стал временно бессмертным. Странно это, правда? Бессмертный – и временно. Демид небрежно отпихнул смерть, но и жизнь отодвинулась вместе с нею. Он поднялся высоко, но душа его все менее напоминала душу живого человека. Он не был высокомерен, не стремился к славе и богатству. Для людей, которые знали его не так хорошо, как Лека, он почти не переменился. Но она знала его глубже. И ей было больно видеть, как его замечательная душа, чувствительная и ранимая, покрывается броней, выкованной из бесцветной, но непроницаемой субстанции, названия которой человеческий разум не знал.

Лека подошла к вороху изрезанных газет на столе. Она следила за событиями в городе. Немало интересного было в том водовороте, что гулял сейчас по городу, затягивая в свою бурлящую воронку людей, причастных к Армии Добра, уголовников, милицейских и гражданских чиновников. Вездесущие и всезнающие журналисты, еще недавно певшие осанну отцу Ираклию – грозе криминального мира, с удовольствием копались в нагромождениях грязнейшего мусора, выплывшего на поверхность. Знатоки сверхъестественного бродили по месту последнего сражения с бионергетическими рамками. Рамки послушно вращались в их руках, неопровержимо показывая следы пребывания летающих тарелок, инопланетян, необузданных полтергейстов и темных сил. Отец Ираклий, снова ставший Александром Бондаревым, сидел в следственном изоляторе и обвинялся в создании полуфашистской религиозной секты, в убийствах, хищении значительных денежных средств и подкупе должностных лиц. Мальчики и девочки, еще недавно бывшие грозными АРДами, разбрелись по домам, многие из них нуждались в психиатрической помощи. Мафия восстанавливала утраченный контроль в своем теневом царстве и делила опустевшие участки. Все возвращалось к естественному порядку.