– То, что искал, – огрызнулся Дик.

Нестерпимый жар, звон набата, серый от пепла ветер… На этот раз ожидание длилось недолго. Двери особняка распахнулись, и на крыльце показался Ворон. Один. Герцог поднял брошенный кем-то из черноленточников лом и продел сквозь массивные бронзовые ручки, соорудив подобие засова. Поднял голову, глянул на нависающий над крыльцом балкон. Резкий звук отвлек внимание Ричарда, когда юноша вновь обернулся, ноги его приросли к земле. На двери алел отпечаток руки. Левой! Юноша не мог оторвать взгляда от узкой ладони, оттиснутой на дорогом светлом дереве. Как же так… Откуда?!

Рокэ, не торопясь, спустился с крыльца и отошел к фонтану. Все молчали. Различить сквозь рев пламени голос Авнира, если тот, разумеется, кричал, было невозможно. Спросить, где епископ, не решался никто.

– Юноша, – Ричард вздрогнул, – вы не одолжите мне платок?

Ричард сунул руку в карман, не в силах оторвать взгляд от окровавленной ладони эра. К счастью, платок оказался на месте, синий шелковый платок с черной меткой.

– Благодарю вас.

– Монсеньор, – Дик понял, что у Джорджа Ансела стучат зубы, – где преподобный Авнир?

– Отправился в путешествие, и довольно-таки дальнее.

– Монсеньор, – на лице полковника отразилось немыслимое облегчение, – значит, оттуда был другой выход!

– Был, – Рокэ зажал рану синим шелком. – Я счел своим долгом показать епископу Олларии то, что видел в доме маршала Ариго, и показал.

– И что?.. Что это было?

– Смерть. Отойдемте, господа, сейчас обрушится балкон…

Глава 8 Оллария «Le Valet des Épées» & «Le Six des Bâtons»

Глава 8

Оллария

«Le Valet des Épées» & «Le Six des Bâtons»

1

Солнечный луч отыскал щель в ставне и прорвался в гостиную. В световом столбе кружились в своем вечном танце пылинки. Луизе страшно захотелось распахнуть окно, впустить в дом дневной свет и тепло, и будь что будет! Наверное, есть предел у всего, даже у страха!

– Мама, – какой все же у Селины тоненький голосок, не то что у нее… Мать не зря ругает ее полковой трубой. – Мама, давай откроем окно.

– Нет! – «Нет» было любимым словом Аглаи Кредон, если она, разумеется, говорила не с господином графом. Покровителю отказывали иначе, вернее, вели себя так, что устыдившийся граф сам отказывался от просьбы, а то и прощения просил.