Король близко! Король идет сюда!

Ух, в каком вихре завертелось все в крепости!

Конечно, больше всего хлопот было у Левой Руки. Поэтому Хранитель не стал его задерживать, и неутомимый толстячок бодро затрусил по своим нескончаемым делам. Поселок рабов был отперт на рассвете, его обитатели были уже при деле, за каждым нужен был глаз да глаз. Работы — невпроворот!

Но в первую очередь Аджунес устремился туда, куда призывала его неспокойная душа: на скотный двор. Надо же присмотреть, чтобы расползающиеся с «пустыря» крестьяне вместе со своей скотиной не прихватили что-нибудь из живности, принадлежащей Найлигриму!..

Хранитель задержался, прикидывая, куда пойти: в «городок», чтобы узнать, как идет починка домов и какая помощь нужна тем, кто остался без крова? Или в храм, чтобы поговорить со жрецами о благодарственных обрядах?

Кто-то легко тронул его локоть. Орешек улыбнулся, угадав, кто стоит за спиной. Лишь один человек в крепости мог позволить себе прикоснуться к Соколу.

Орешек обернулся к Арлине — и тут же улыбка его угасла.

Перед ним стояла бледная, замкнутая девушка с нахмуренными бровями и сурово сжатыми губами.

— Что случилось? Ты... ты больна? — встревожился Хранитель.

Видно было, что Арлине пришлось сделать над собой усилие, чтобы заговорить.

— Я оседлала лошадь, отвела за Северные ворота и привязала там. На конюшне переполох из-за того, что ждут короля... никто ни о чем меня не спросил. У ворот несет караул Аранша, она не помешает... Бери лошадь и скачи во весь опор!

— Как — «скачи»? Куда — «скачи»? — удивился Хранитель. — Вот-вот прибудет король, а я куда-то... во весь опор...

— Вот именно! — Арлина, не выдержав, повысила голос, почти закричала: — Потому что король знает настоящего Ралиджа в лицо!

На этот раз Орешку потребовались считанные мгновения, чтобы понять, о чем говорит Волчица.

Он отшатнулся, как от пощечины. Воздух комом застрял в горле. Крепость исчезла, весь мир пропал, остались только зеленые глаза, полные тоски и безнадежности. Глаза девушки, которая разом сорвала с его лица приросшую к коже маску. Сорвала с кровью, с болью, как присохшую к ране повязку.

Орешек никогда не думал, что стыд, беспощадный и жестокий, может причинять такую муку. Если бы люди могли умирать по одному своему желанию, его сердце уже не билось бы.

Обоим казалось, что молчание длится вечность. На самом же деле Орешек быстро пришел в себя. Не зря Аунк воспитывал в нем бойцовскую натуру! Смятение ушло из карих глаз, они стали такими же угрюмыми и замкнутыми, как и зеленые глаза госпожи. Орешек не дал внутренней дрожи, терзающей душу, прорваться наружу и начать сотрясать тело. Как перед поединком, он глубоко вдохнул, выдохнул... Несколько мгновений молчал, удивляясь тому, что еще жив.