– Через годик последние клочья Потусторонья развеет теплый ветер, растопит солнце.

– Уеду.

Ворожец укоризненно поджал губы, легко покачал головой.

– Уедем. – Сивый поправился. – Два сапога пара, гусь да гагара.

– Да, нельзя вам долго среди людей. Не случилось бы непоправимого. А белый свет велик, не вдруг и обойдешь. Свози Верну к отчему берегу.

Кивнул. И туда тоже.

– Не спускай с нее глаз.

Промолчал. Будто надвое жизнь расчертило. Как понял? Дышится по-другому, смотрится, вздыбленная шерсть улеглась. Едва срезала Верна узел на волосах, с тем узлом будто другой распустился – внутри. Словно не дышал все это время, бился на пределе.

– Расскажи о том дне.

Ворожец не стал уточнять, Сивый и так понял.

– Пока силы были, держался. Потом ровно дно у бочки выбило – опустел враз. Биться от заката до рассвета тяжело. Не понимал, как такое возможно. Думал, сказки.

– А теперь?

Мотнул головой.

– Лучше бы сказкой осталось. Когда перед глазами потемнело и вокруг сгустился туман, повернулся туда, откуда холодом несло.

– А дальше?

Безрод вздохнул, поморщился. Неприятно вспоминать.

– Я нырнул туда первым, он – вторым. Пробыли всего ничего, а уже закат.

– В Потусторонье нет времени. И за силу платишь дорогой ценой.

– Сполна расплатился, – оглядел себя, похлопал по бокам.

– Отъешься, босота. – Стюжень щелкнул его по лбу. – Верна откормит. Вон, пылинки с тебя сдувает. О чем задумался?