— Я заслужил эту кружку, — сказал он темноте. — Я сражался за нее, пролил за нее свою кровь, рисковал за нее своей задницей.

Вино вокруг соглашалось — впрочем, в этом вся прелесть вина, оно всегда соглашается.

Дарвиш шевельнул изувеченной рукой, лежавшей на коленях, и зашипел от боли.

— У меня не было ничего своего, — он поднял кружку, — кроме этого.

Вино опять согласилось.

— Я хотел друга, Аарон.

Не имело значения, что вор не услышит ответа. Он скорее всего давно забыл вопрос.

— Просто друга. Вот и все.

Голос Дарвиша стал жестким.

— Я думал, ты поймешь, и ты понял, а теперь они отняли и тебя. Вино облегчит утрату, сгладит боль, принесет забвение.

— Девять Наверху!

Отразившись от задней стены, проклятие эхом прокатилось по погребу.

— Что за принц должен спасать вора из Камеры Четвертого, чтобы найти себе друга?

Вот такой принц, сказало вино.

— Это не моя вина! Они не давали мне никакого дела. Ничего стоящего. И не позволили бы мне жить своей жизнью. Ты знаешь, — обратился Дарвиш к кружке, в которую вцепился намертво, — что это делает с человеком? — Он засмеялся ернически и поднял в беспутном салюте помятую кружку. — Наверняка знаешь…

Случайно принц наклонил посудину и, несмотря на тусклый свет, увидел свое отражение в гладкой поверхности вина.

— Мне никогда не давали никакого дела, — тихо повторил он. Рука задрожала. Отражение зарябило и исчезло. Дарвиш лихорадочно пытался отыскать себя, но не сумел и испугался. Но он продолжал смотреть в вино, и страх испарился, рычание сорвалось с губ, и нахлынул внезапный гнев. Этот гнев поднял принца на ноги и со всей силой швырнул кружку в стену.

— Кроме этого раза! Они плевали на меня восемь лет, а теперь ждут, чтобы я сделал невозможное.

Ярость прожгла его насквозь и вырвалась наружу.

— Я никогда не хотел быть героем! Я только хотел быть своим!