Ян сделал ещё один шаг и оказался у самого постамента. Ему безумно хотелось коснуться этих губ – и было так страшно… страшно потревожить свет, который затаился на них.

«Она спит, и она счастлива в своём сне», – подумал Ян.

Будет ли она счастлива, когда я её разбужу?

Он не мог ответить на этот вопрос – у него просто не было времени, он уже склонялся над ней, нет, над её улыбкой.

(…Марта, Марта… Марта ведь улыбается… тоже.)

И, уже касаясь дыханием её сомкнутых век, он вдруг увидел, что статуя содрогнулась.

Ян выпрямился, так резко, что закружилась голова. Если это были чары, то самое время им сгинуть – но нет, свет всё так же искрился на губах принцессы древнего народа, и воздух был всё так же тяжёл и душен, и Марта была по-прежнему так далеко…

Только он почему-то и в мыслях видел сейчас её улыбку – не такую, как эта, другую.

А статуя, стоявшая за постаментом, не улыбалась. Ян ощутил мучительную неправильность – и одновременно понял: это вовсе не статуя.

Серые, как пепел, волосы слабо шевелились вокруг её плеч, хотя не было ни малейшего ветерка. А в глазах, где-то на дне глухой дикой тоски – отвращение.

То самое, которое он уже видел. Там, у ворот.

Ян сделал шаг назад. Хотелось смотреть на улыбку Лаурейи, но он не мог.

– Кто это?

Старик молчал долго, очень долго. Потом ответил:

– Это её мать.

– Что она делает здесь?

– Спит. С тех самых пор, как уснула её дочь. И весь город вместе с ней.

– Но они ведь… живые. Они так на меня смотрели… и она вот сейчас…

Старик молчал. Ян резко обернулся к нему.

– Смотрели с отвращением! Что это, дьявол побери, значит?!