Он встал, шагнул к ней, и она снова испугалась. Но он схватил ее вовсе не для того, чтобы до крови рассадить ножом пальцы, и не для того, чтобы показать царапину на ключице. Он толкнул ее к стене, прижал, распластал. Сааведра не подозревала, что он так силен.

— Ведра, сейчас я тебя не люблю, — сказал он, дыша ей в лицо. — Нисколечко. Но мы одинаковы, мы связаны крепко-накрепко, наша Луса до'Орро — одна на двоих…

Она вырывалась, мотала головой, но его рот неуклонно, безжалостно приближался и наконец коснулся капельки пота на ее верхней губе. И в поцелуе не было ни любви, ни желания, — только одержимость, только кипящая ярость художника, который сделал ставку на упрямство, высокомерие и чуждую компордотту. Который возмечтал вылепить из себя нечто иное, чем все, нечто большее. Любой ценой…

Даже ценой жизни Раймона. Даже ценой верности Сааведры.

Потом он ее отпустил. Со смехом отступил на шаг и даже не пытался увернуться, когда она плюнула ему в лицо.

— Граццо, — сказал он. — Граццо мейа, номмо Матра эй Фильхо.

Она плюнула под ноги, оттолкнулась от стены и, шатаясь, дрожа, пошла к двери. Ноги вдруг подкосились, и она вцепилась в косяк. Прическа рассыпалась, волосы упали на лицо. В прорехе на блузе виднелся след мужского ногтя, который не прикоснулся к ее телу, а только к окровавленной картине.

— Мы одинаковы, — сказал Сарио. Она бросилась бежать. От него. От себя.

* * *

Сарио нахмурился. Она не удосужилась затворить за собой дверь, а то, чем он хотел заняться, требовало секретности. Он встал и почувствовал жжение на лице и вспомнил, что по щеке прошлись ее ногти. Кровь. Да, кровь была нужна — но не его, а Сааведры. И он ее получил.

Он затворил дверь, запер на щеколду. Нужен запор ненадежнее, но это потом. Сначала — самое важное.

Он подошел к верстаку, вынул пробки из стеклянных пузырьков. Взял чистый лоскуток полотна, коснулся его краешком губ — на них оставался пот Сааведры. Потом надергал из лоскутка корпии и запихал в склянку. Вытер мастихин, опустился на колени, поставил на пол второй пузырек, с величайшей осторожностью переправил в него слюну, закупорил и взял последнюю склянку. Крови должно хватить. Скрести пол не стоит, можно загрязнить кровь.

Пузырьки отправились в медную чашу. Сарио взял глиняный горшок, принесенный Диегой, поставил рядом с чашей на верстак.

Моча. Кровь. Слюна. Пот. Не все, но достаточно.

Сарио вздохнул, потер манжетой кровоточащие царапины, опустил глаза. И замер.

Вот оно! Как раз то, что нужно! За бородку Чиевы зацепилось несколько вьющихся волос. Три.., четыре.