В ее тело. Текла его жизнь…

Стояло утро, когда он вновь проснулся — неторопливо, но теперь уже окончательно, сперва без удивления отметив тяжесть прильнувшего к нему теплого гладкого тела. Потом стал вспоминать, и его переполнило изумление.

Марк тут же сел, подняв руки к голове. Он все еще был покрыт засохшей кровью, а таким грязным никогда в жизни не был, он мучился от жажды и волчьего голода, но боль и лихорадка бесследно исчезли. Обнаженная Кристин, столь же грязная и измученная, каким он ощущал себя, но живая, здоровая и теплая, лежала рядом, свернувшись калачиком, и крепко спала.

Солнце уже около часа как взошло. Неподалеку белел пепел погасшего костра. Их лагерь находился в рощице, где-то рядом журчал невидимый ручеек. Место оказалось совершенно незнакомым, Марк даже не помнил, как они сюда приехали.

Чуть поодаль стояли два ездозверя, худые и едва ли не загнанные, но сейчас они деловито жевали траву. Кто-то снял с них седла и стреножил.

Марк встал, и черно-золотой плащ — единственное, что его прикрывало, — упал. Он вновь коснулся лба, набрался смелости и надавил на рану пальцем. Но от раны, если не считать засохшую кровь, не осталось и следа.

У его ног зашевелилась Кристин; он взглянул вниз и увидел, что ее разбудило его движение. Она восхищенно распахнула глаза.

— Ты исцелился, — произнесла она таким тоном, словно ожидала подобного исхода, но он все же удивил ее и почти напугал.

— Да. — Марка тоже едва не напугало столь внезапно вернувшееся здоровье. Ему даже шевелиться не хотелось из опасения нарушить целительные чары. — Ты сделала это для меня.

— Марк. — Она словно попробовала его имя на вкус, выговаривая в первый раз. И задала вопрос, который Марку в тот момент совершенно не показался неуместным: — Ты любишь меня?

— Да. — Он ответил сразу, с четкой уверенностью. Ему даже думать не пришлось. Но потом он серьезно задумался и над вопросом, и над своим ответом. Опустился на колени рядом с Кристин, посмотрел на нее, прикоснулся с благоговейным трепетом, словно она сама была великим, истинным вопросом, требующим от него наилучшего ответа.

— Да, — повторил он. — Думаю, я люблю тебя больше собственной жизни — и даже если то, что с нами произошло, вызвано какими-то чарами, то это все равно так.

— А я люблю тебя больше жизни, — отозвалась она. Взяла его за руку, поцеловала и приложила к своей груди. — Я думала…

— О чем?

Она встряхнула головой, словно отгоняя какую-то мысль, и села рядом с ним.

— Я боялась, что мои чары тебя не спасут — а они были лучшим, что я могла для тебя сделать. И думала, что мы погибнем вместе.