Смутно ощущалось, что он куда-то идёт, едва передвигая ногами, в длинной шеренге таких же, как он, скованных одной судьбой. Свет сменялся темнотою, однако неизменным оставалось одно – снег и ветер в лицо, холод да бесконечное упорное движение, словно сам Дигвил пробивался сквозь заросший тиной пруд.

Мыслей не осталось. Только ходьба. Движение костей и мышц, с тяжким усилием проталкивающее усталое тело через сгустившийся, сделавшийся до невозможности плотным воздух. Идёт не человек – идёт лишь плоть, по случайности ещё не расставшаяся с душой.

Сейчас вокруг Дигвила были снег и равнина со странными острыми башнями, понатыканными, казалось, безо всякой системы и порядка. Вокруг – прямо на снегу – сидели и лежали люди. Сознание прояснялось – он узнавал собственных товарищей по защищавшему северный берег Долье отряду, по безумному походу «для поимки Мастера Смерти»… Ага, поймали. Да только не они, а их.

Руки Дигвила были свободны, а вот ноги – скованы кандалами на длинной цепи. Можно идти, но не бежать. Доспехи и оружие исчезли, однако добротную одежду молодому дону оставили, равно как и фамильный перстень с гербом сенорства и его инициалами. Пленников явно берегли.

А потом появились мертвяки. Застывшие лица, серая, блестящая, словно обильно смазанная жиром кожа. Угловатые, на первый взгляд неловкие движения – но в бою, знал Дигвил, эта неловкость отнюдь не делает зомби лёгкой добычей. Воины Некрополиса раздавали еду – куски грубого хлеба. Дигвила передёрнуло от отвращения, он оттолкнул протянутый ломоть, тот упал на снег. Мертвяк равнодушно шагнул далее, к следующему пленнику. Чувства явно не входили в список оставленного ему Мастерами.

Сосед Дигвила только оскалился и мигом подхватил упавшую краюху.

– Ты, молодой дон, не задирайся тут, а жри, как все. Иначе ноги не дотащишь, – злорадно бросил ратник.

Дигвил ответил ударом, как умел ударить человек благородного происхождения, сызмальства обучавшийся самому разному бою. Старый сенор Деррано никогда не наказывал дворовых мальчишек, если те дрались с его отпрысками, даже если Дигвилу или Байгли изрядно доставалось. И потом, учителя всегда начинали и заканчивали с «последнего оружия, которого не лишить мужчину» – кулака.

Ратник опрокинулся, поперхнувшись кровью и выбитыми зубами.

Дигвил ударил, не думая о том, чем это обернётся, ударил просто потому, что простолюдину, оскорбившему благородного, этого нельзя спускать.

На него навалились его же собственные воины, те, с кем он стоял насмерть у Долье, тут враз обернувшиеся злейшими врагами.