Но это было еще не все. Личинки стаи, точно паразиты, прогрызали его грузную рыхлую плоть — они прятались там, пока сила тяготения не выдавливала их наружу, чтобы потом убить. В тысяче миль отсюда, в ложных окнах тронного зала в Вирикониума, его изображение говорило Целлару;
«Кладка полна. Что бы из них не появилось, оно перекроит мир в соответствии со своими целями».
Он сам и был кладкой — вернее, инкубатором. Странный конец для человека, еще при жизни ставшего легендой.
Порыв ветра подхватил лодку и заставил ее медленно развернуться на несколько градусов. Запах прошел. Хорнрака трясло. Огромный полутруп качался под ним. Можно было разглядеть все его гноящиеся раны, изъязвленную плоть, которая выпирала между ремнями. Личинки вылезали из нее и Прятались снова. Как долго продолжались поиски, прежде чем это существо наткнулось на него в Чертоге Метвена? Какие душевные узы связывали их теперь?
Пока Хорнрак пребывал в смятении, призрак, снова появившись у него за спиной, попытался привлечь его внимание, щелкая пальцами и мягко покашливая. Хорнрак знал, что он был там. Просто не смел оглянуться.
— Будь я неладен, парень, — проговорил призрак. — Нам с тобой пришлось увидеть кое-что странное.
Почти против воли Хорнрак повернулся к нему. Призрак покачивался под потолком, смущенно потирая жирные руки.
— Теперь ты видел, каков я есть, мой мальчик. Можешь оказать мне одну услугу?
— Пошел вон. Зачем ты меня сюда притащил?
— Вот свинство!
— Что ты несешь? Оставь меня в покое!
— …повесил там на растяжку, как дохлого пса… Призрак внезапно вздрогнул и фыркнул, словно уловил непривычный запах.
— Ветер с моря! — крикнул он. — С моря! — и чуть тише добавил: — Только мы с тобой остались за бортом, дружочек.
И с умным видом склонил голову набок.
— Боже, только послушай этих попугаев! — произнес он хриплым шепотом.
В это время внизу, в яме, путаясь в метафорах изобретенных им самим языков, Посеманли пытался вырваться из безумия и найти с ним общий язык. Его массивные конечности, наполовину погруженные в молочно-серую слизь, совершали судорожные движения — он то ли махал кому-то, то ли отмахивался. Блеклые голубые глаза за окулярами маски — их затянуло зеленоватой пленкой, точно стекла аквариума, забытого в пыльной комнате, — вылезали из орбит. Ветер нес тяжелый запах бреда, гангрены, запах, который заставляет думать о стрелке компаса, забывшей, где север, а где юг. Слеза жалости к самому себе ползла по его щеке. Он плыл по течению между вселенными.