…А мышцы зудели у костей. Он чувствовал жажду своей плоти — жажду принимать новые, все более причудливые формы…

Скоро сумасшедшую пришлось тащить, подхватив под руки. Хаос, который ждал впереди, порождал волны искажений. Накатывая, они смывали Фей Гласе в оцепенение, и она приходила в себя лишь после того, как прикусывала язык. Тогда с ее вялых губ срывались бессмысленные звуки. Пятки женщины оставляли две параллельных борозды в утоптанном песке, который то и дело сменялся промокшим торфом, добытым в грязных топях на континенте. Буроватая вода медленно заполняла их.

Неужели это Город?

На пике каждой волны земля звенела и гудела. Здания растекались, на миг принимая вид обезображенных башен Вирикониума… который в тысяче миль отсюда пытался превратиться в город осиных гнезд. Темно-голубые пылинки кружили в воздухе, как светящийся снег. Мир бился, как огромное сердце, и рушился, в его глубине уже можно было различить костлявую ухмылку Небытия — Черного Человека из грязной колоды Толстой Мэм Эттейлы.

Призрак Посеманли головастиком скользил между оседающими колоннами, проталкиваясь вперед короткими энергичными движениями своих ручек, похожих на ласты — капля слизи на тающем воске. Наступал вечер, а с ним пришел фиолетовый полумрак, в котором вспыхивали странные огни.

Из этого сумрака, извиваясь в клейком желтом тумане, выползли неуклюжие насекомые. Трое., нет, четверо. Эльстат Фальтор схватился за голову и рухнул, как подкошенный.

— О-о-о! — закричал он.

— О, о, — шептали насекомые.

Они приближались, словно нехотя, и стаскивали свои громоздкие маски. Серые надкрылья и нижние части тел, покрытые желтоватой броней, были исчерчены косой клеткой ран, которые эти существа наносили сами себе. Из ран молодыми побегами лезли получеловеческие члены — розовые, как зародыши, соединенные с истерзанными разлагающимся щитками чем-то вроде пленки, которая не была ни плотью, ни хитином.

Коротенькие ручки-обрубки с изящными, подвижными пальцами — каждый украшен крошечным перламутровым ноготком… Лица младенчиков с закрытыми глазами… Глазные яблоки без глазниц, ноги, торсы, внутренности, липкие, едва очнувшиеся от внутриутробного сна, отчетливо синие, как эмаль на старой брошке… Губы, которые что-то вяло бормотали,…

Кем были эти насекомые? Послами или воинами? Непонятно. Может, они признали в Хорнраке человека? Или их влекло сияние алой брони Рожденного заново — как маяк, указывающий путь?

Они приблизились, и на боках у них вспыхнули апельсиновые и изумрудные метки.

Но они не могли говорить, а Хорнрак ничем не мог им помочь. Так они и стояли — неподвижные, величественные и валкие одновременно. И тут сумасшедшая внезапно поднялась и села, чтобы говорить от их имени.