Кладбище. Значит, они будут гоняться за карликом по кладбищу? Может, пойти и посмотреть? Лишь миг Эшлим размышлял об этом… а потом быстро зашагал прочь, в сторону Артистического квартала. К тому времени, когда он оказался в знакомых местах, вся эта история начала казаться чем-то далеким, почти нереальным, вроде сцены из старой пьесы. Он почти убедил себя, что видел не Великого Каира, а кого-то другого. Мало ли в Вирикониуме карликов?

Позже, тем же вечером, на рю Серполе он встретил Толстую Мэм Эттейлу, которая спешила куда-то в сторону Высокого Города. Слепой дождь усыпал бисером капель голые руки и седеющие волосы гадалки, а ее щеки казались лакированными, как фальшивые фрукты на ее шляпке. Пунцовые руки стиснули ручки огромных хозяйственных сумок, битком набитых старой одеждой. Гадалка, казалось, полностью ушла в себя — и в то же время исполнена решимости. Несколько минут Эшлим молча шагал рядом, то и дело поглядывая на ее монументальную фигуру и восхищаясь тем, что когда-то назвал «воинствующей простотой».

— Как Одсли Кинг? — спросил он. — Я наконец-то выбрался ее повидать. Надеюсь, вы скоро к нам вернетесь?

Гадалка не отвечала, и он с тревогой продолжал:

— Думаете, стоит оставлять ее одну в такое время?

Мэм Эттейла пожала плечами.

— Я ничем не могу ей помочь, если она не поможет себе сама, — отозвалась она, мрачно глядя куда-то сквозь дождь. — Я не могу помочь человеку, который не верит ни мне, ни моим картам.

Она сделала странное движение — в нем было недоумение и безнадежность, — и приподняла сумки, чтобы Эшлим мог увидеть их содержимое.

— Видите, велела мне собирать вещи. Вот только что… — толстуха внезапным сердитым движением вытерла мокрое от дождя лицо. Ее глаза были колючими, в них застыла обида.

— Она же как ребенок, — возразил Эшлим. — Вы ее неправильно поняли.

Толстая Мэм Эттейла фыркнула.

— Мне сказали «собирай вещи», я и собрала, — упрямо повторила она. — Пойду туда, где есть вера.

Она тряхнула головой.

— Я могла ей помочь. Она просила меня помочь, как вам хорошо известно.

И она быстро, сердито зашагала прочь, словно Эшлим будил в ней непрошеные воспоминания о ее нерадивой подопечной.

— Она просила меня, — повторила она с каким-то тяжеловесным достоинством. — Но я не могу помочь тому, кто без уважения относится к моим картами.

Эшлим не знал, что сказать. Он изо всех сил пытался не отставать, но гадалка, полная гнева и оскорбленной гордости, вскоре оставила его позади. Портретист стоял на мокром тротуаре и чувствовал себя… не просто брошенным — отрезанным от всего мира.