Маркиза смолкла, словно ожидая ответа, но Эшлим не нашел, что сказать, и она мягко напомнила:

— Господин Эшлим… надеемся, вы сообщите нам какие-нибудь новости об Одсли Кинг?

— Одсли Кинг при смерти, — ответил Эшлим. — Она не позволяет себе отдыхать, но рисовать больше не может. Она потеряла веру в искусство, в себя, во все. С каждым разом, когда я прихожу, она все ближе к краю.

Он возбужденно прошелся по мастерской.

— Даже сейчас ее еще можно спасти. Но я не буду принуждать ее. Я считаю так: я буду действовать, но решение должно исходить от нее.

Художник прикусил губу… и с ужасом услышал, как говорит:

— Маркиза, я в отчаянии. Скажите, вы верите, что она хочет умереть?

Этот вопрос, казалось, застал маркизу врасплох. Некоторое время она пристально, с глубокомысленным видом смотрела на него, словно пытаясь оценить его искренность — а может быть, и свою собственную, — и задумчиво проговорила:

— Вы знали, что Одсли Кинг когда-то была замужем за Полинусом Раком?

Эшлим недоуменно уставился на нее.

— Это было давным-давно. Вы, конечно, слишком молоды, чтобы помнить. Брак распался, когда Рак сделал себе имя в Высоком Городе — помните, с теми сентиментальными акварелями из жизни Артистического квартала. Он назвал их «Дни богемы». В бистро «Калифорниум» и кафе «Люпольд» их ему так и не простили. Видите ли, он был путеводной звездой их «нового движения». Считалось, что он выше денег и тому подобного. Раку устроили похороны с фальшивым гробом — это называлось «похороны Искусства в Вирикониуме». Одсли Кинг была первой, кто бросил горсть земли на крышку гроба, когда его, так сказать, хоронили на Всеобщем Пустыре. Позже она всем говорила, что ее муж умер от сифилиса — этакое символическое наказание.

Маркиза на мгновение задумалась и добавила:

— Конечно, дальнейшее поведение Рака только укрепило ее в этом мнении.

Она встала, чтобы уйти, и сказала, натягивая перчатки:

— Вы очень ее любите, господин Эшлим. Но это не повод позволять ей над вами измываться.

В дверях маркиза задержалась, чтобы полюбоваться городом. Солнце и ливень расчертили улицы Мюннеда косыми акварельными линиями. С запада двигались тяжелые нагромождения туч, сизых, мягко отливающих пурпуром и окаймленных поверху серебром.

— Какой восхитительный день! — воскликнула маркиза. — Ладно, я пойду…

Но она остановилась на тротуаре, словно не могла решить, добавить ли что-нибудь к сказанному.

— Знаете, Одсли Кинг — просто испорченный ребенок. Она никогда не могла выбрать между признанием публики — которое считала, может, справедливо, а может быть, и нет, губительным для творческих порывов — и безвестностью, для которой просто была не создана.