На столе возле кровати лежало несколько листов бумаги, сплошь исписанных неразборчивым, угловатым почерком. Все записи были пронумерованы. Цифры превращали эти разрозненные заметки в какую-то безумную непрерывную последовательность, словно им предстояло стать опорными пунктами в некоем логическом обосновании.
«Никто не навестил меня за время моей болезни», — гласила одна. — «Это преступление — чинить препоны ученому, преступление, которое губит знание в зародыше!» — возмущалась другая. «Почему я никогда не мог прилично заработать?» — спрашивал сам себя Буффо — и тут же отвечал на свой вопрос: «Потому, что я никогда не пытался объяснить кому-либо, насколько важны для человечества звезды, среди которых оно когда-то могло летать».
Как долго он лежал здесь — царапая на бумаге, пока оставались силы, глядя на пятна плесени на стене, когда одолевала усталость, и проваливаясь в сон, не в состоянии остановиться, продолжая размышлять, формулировать, рационализировать?
«Я всегда должен помнить, что Искусство столь же важно, как Наука, и сдерживать свое нетерпение».
Бедный Эммет Буффо! Безразличие мира озадачивало его, но он никого не винил.
По всей комнате, разбросанные в причудливом беспорядке валялись те самые фланелевые бинты, которыми он обматывал себя, отправляясь спасать Одсли Кинг. Эшлим тупо уставился на них. Перед его мысленным взором ясно стоял Буффо. Вот он убеждает женщин на пыльной лестнице… судорожными толчками катит тачку по рю Серполе под проливным дождем… прыгает с ноги на ногу в пустой обсерватории, яростно пытаясь сорвать с головы маску лошади, которая не была лошадью. Сколько времени он ждал, что Эшлим придет и заверит его, что им ничто не угрожает?